Краткое содержание

20 Февраль 2014 →

Беттельгейм Бруно. Просвещенное сердце

Бруно Беттельхейм (1903–1990 г.) — всемирно известный психоаналитик, основатель и директор (до 1973 года) Ортогенической школы при Чикагском университете. Родился в 1903 году в Вене. Защитил докторскую диссертацию в Венском университете. Был заключенным в концлагерях Дахау и Бухенвальд (о чем написал книгу «Просвещенное сердце»). После освобождения уехал в США, где сперва был профессором образования, а затем профессором психологии и психиатрии в Чикагском университете. Написал такие книги, как «Ребенок мечты», «Дом сердца», «Учась читать», «Детское очарование мыслью и жизнью», «Использование обаяния» и «Душа Фрейда и человека».

Бруно Беттельхейм умер в 1990 году. «Гардиан» написал о нем, что «пройдя концлагерь, он был уникальным целителем души и мудрым наставником, учащим людей не забывать о том, что нельзя добровольно и покорно расставаться с мудростью и широтой души, чтобы не возродились опять в человечестве «дикие пережитки».

Трудности и разочарования в жизни стали так велики, что многие готовы лишиться свободы. Держаться за нее и друг за друга кажется слишком трудным, слишком сложным. И если смысл жизни ускользает от людей, они, по меньшей мере, снимают с себя ответственность за него и предоставляют обществу нести груз неудач и вины.

Как достигнуть самореализации, как сохранить свободу и адаптировать к ним общество, — знать, как это сделать, кажется практически невозможным. И это центральная, ошеломляющая проблема наших дней.

В этой книге, обсуждая недостатки нашей цивилизации, я прихожу к мысли, что нам необходимо меняться. Отказавшись от поиска безопасности в повторении тождественности, в слабых вариациях, нам следует жить совершенно иным образом безопасности; должно покончить с поиском хорошей жизни, поскольку у нас невелик шанс предвидеть результат наших действий в быстро меняющемся мире.

Чтобы справиться с таким подвигом, сердце и разум не могут более оставаться разделенными. Труд и искусство, семья и общество не могут более развиваться в изоляции друг от друга. Отважное сердце должно объять разум своим живительным теплом, даже если симметрия разума откроет дорогу любви и биению жизни.

Мы больше не можем удовлетворяться жизнью, в которой сердце руководствуется своими резонами, которых не знает разум. Сердцу следует знать мир разума, а разум должен быть ведомым знающим сердцем. И таково название моей книги: что касается содержания, оно будет говорить само за себя.

Убийцы могут только убить. У них нет власти лишить нас воли к жизни, отнять способность борьбы за жизнь. Методы, которые применяли нацисты к европейским евреям — насильственная деградация, истощение, крайнее изнеможение пытками, голодом, болезнями — все это серьезно ослабило волю к жизни и открыло путь смерти. И когда такое состояние отягощалось чувством оставленности, человек полностью лишался сил, необходимых для борьбы за выживание. И тогда он уже не мог отказаться рыть собственною могилу или идти в газовую камеру.

Перспективы психоанализа

В конце концов, я с большей надеждой обернулся к психоанализу, нежели к политическим реформам. И это было не просто разочарование в возможности создания лучшего общества, создающего независимого человека. Я занялся психоанализом еще и по личным причинам. Сперва я не думал, что психоанализ станет моей профессией. Мне было важно при его помощи глубже понять теоретические, социальные, философские и эстетические проблемы, и в своем юношеском порыве я надеялся их разрешить.

Мнение, что мы живем в век неврозов, приводит многих людей к ощущению несчастья. Чувствуя дискомфорт нашей цивилизации, у многих растет недовольство. При этом забывается, что у каждого времени и у каждого общества есть свои типичные конфликты, свои формы дискомфорта, а значит и свои типы невроза. Сталкиваясь с современными проблемами, мы выделяем те их черты, которые вселяют в нас тревогу и порождают психические заболевания. Но в эпоху охотничьего общества, охотник думал не столько о добыче, сколько о том, чтобы самому не стать добычей. Земледелец беспокоился по поводу песчаных бурь, засухи и наводнений.

Современный же человек страдает от неспособности сделать выбор между отказом от свободы и индивидуализмом, или отказом от материального комфорта при помощи современных технологий и безопасностью внутри массового общества. И в этом истинный конфликт нашего времени

При использовании новых технологий мы должны проверять их применение самым тщательным образом. Удобство от новой машины всегда очевидно. Зависимость же, в которую мы можем попасть при ее использовании, не всегда видна даже при длительном использовании. И незначительные неудобства при использовании кажутся слишком мелкими для отказа от машины или от изменения шаблона операции. Тем не менее, при сочетании каких-либо иных недостатков мы приходим к необходимости значительного и нежелательного изменения в области нашей жизни или работы.

Это то, что я называю «обольщением». Преимущество машин так очевидно и так желаемо, что мы постепенно, шаг за шагом обольщаемся и игнорируем цену, которую платим за их бездумное использование. Я ставлю акцент именно на бездумном использовании, поскольку у каждой машины есть и разумное использование. Но для этого, как и для того, чтобы сохранить свою свободу, необходимо самое тщательное обдумывание и планирование.

Если нужен пример, то это телевидение. Много говорилось про содержание программ, но я хочу сказать не об этом, а о том, что продолжительный просмотр телепрограмм влияет на способность детей к общению с реальными людьми, к самостоятельности и к осмыслению своей жизни без обращения к экранным стереотипам.

Отсюда вывод: не надо отчаиваться. По моему глубокому убеждению, в переживаемый нами период технологической, индустриальной и социальной революции, как и в эпохи других великих революций человечества, после некоторой задержки человек вновь найдет в себе необходимые внутренние ориентиры и достигнет еще большей целостности, чтобы справиться с новыми условиями существования. Очень часто мы не приемлем новые социальные и технологические преобразования, ибо боимся, что они поработят человека.

Подобный страх испытали, в частности, Маркс и его современники в период начала индустриальной революции, когда казалось, что рабочих ждет постоянная эксплуатация и обнищание. Однако вместо этого мы видим, как растущая механизация производства все более освобождает их от тяжелого труда и как растет жизненный уровень в развитых обществах.

Революционные изменения действительно приводят к социальному кризису, который продолжается до тех пор, пока человек не достигнет более высокой ступени интеграции, позволяющей не только адаптироваться к новой ситуации, но и овладеть ею.

Во времена великих кризисов, внутренних и внешних революций в любых сферах жизни может случиться, что человек будет иметь лишь такой выбор; либо покончить с жизнью, либо достичь высшей самоорганизации. Мы, разумеется, ее еще не достигли, но это не означает, что у нас осталась только первая возможность. Если я правильно читаю знаки нашего времени, мы делаем лишь первые шаги к овладению новыми условиями существования. Но не стоит и обманывать себя: борьба будет долгой и тяжелой, и потребует от нас всех интеллектуальных и моральных сил. Если, конечно, мы хотим очутиться в мире разума и человечности, а не в «1984».

Бжезинский Збигнев. Великая шахматная доска

Геополитические взгляды З. Бжезинского

Политической целью США, по мнению Бжезинского, обязана стать последовательность Америки в достижении и удержании доминирующей позиции в мире. В этом контексте «холодная война» для него являлась блокадой крепости «Хартлэнд», в геополитическом контексте тождественной с Советским Союзом

I. Введение

Збигнев Казимеж Бжезинский (Zbigniew Kazimierz Brzezinski), или «Неистовый Збиг», как называют его в Америке, родился в 1928 г. в польской столице городе Варшаве. В 1938 году вместе с родителями, которые работали дипломатами, переехал в Канаду. Где его и застала Вторая мировая война. В Польшу Збигнев возвращаться не захотел и в 50-е годы ХХ века перебрался в Соединенные Штаты Америки, где получил в 1958 году американское гражданство. В дальнейшем Бжезинский «верой и правдой» служил интересам США, посвятил свою карьеру изучению СССР, считая его «абсолютным злом» и неизбежным геополитическим противником Запада.

Политолог Збигнев Бжезинский наряду с Генри Киссинджером считается ведущим стратегом американской внешней политики XX века, одним из самых влиятельных представителей политической элиты США.

Его называли лучшим врагом СССР. «Неистовый Збиг» славится своим опасным умом, умением безошибочно определять болевые точки противника, чувством собственного превосходства и блестящей иронией, а также чисто польским шармом и польской подозрительностью ко всему русскому.

Збигнев Бжезинский является автором глобальной стратегии антикоммунизма (первым предложил объяснять всё происходящее в социалистических странах с позиций концепции тоталитаризма), теории технотронной эры и концепции американской гегемонии нового типа. В 60-х годах ХХ века он работал советником в администрациях президентов США Джона Кеннеди и Линдона Джонсона. При этом всегда занимал жёсткую позицию по отношению к Советскому Союзу.

Необходимо отметить, что с 1973 по 1976 годы Бжезинский занимал пост директора «Трехсторонней Комиссии». А в последующем нередко «озвучивал», решения как этой структуры, так и «Бильдербергского клуба».

Пика влиятельности достиг в конце 70-х годов прошлого века, став советником президента Джимми Картера по вопросам национальной безопасности. Находясь в этой должности с 1977 по 1981 годы, он являлся активным сторонником секретной программы Центрального разведывательного управления США по вовлечению СССР в дорогостоящий и по возможности отвлекающий военный конфликт, о чём после начала Афганской войны написал президенту Картеру[1]: «Теперь у нас есть шанс дать Советскому Союзу свою Вьетнамскую войну[2]».

Во время Афганской войны Бжезинский в рамках этой секретной программы инициировал продажу афганским моджахедам самого современного американского оружия, поставки которого оплачивал позднее всемирно известный мировой «террорист № 1» Усама бен Ладен.

В 1988 году он работал сопредседателем Консультативной группы по национальной безопасности в команде Джорджа Буша-старшего.В период президентства Билла Клинтона Бжезинский являлся автором концепции расширения НАТО на Восток[3].

Збигнев Бжезинский и в настоящее время является советником многих представителей американской политической элиты в вопросах внешней политики, в том числе и президента Обамы. А у нас в России и сейчас существует мнение, что его взгляды всё ещё оказывают серьезное влияние на внешнеполитический курс Америки.

Среди его многочисленных почетных должностей и званий хотелось бы отметить такие, как член «Трехсторонней комиссии» и «Бильдербергского клуба», почетный гражданин города Львов, почетный доктор Тбилисского государственного университета, сопредседатель американского «Комитета по Помощи Польше», член правления директоров «Польско-американского предпринимательского фонда», организатор и председатель «Американо-украинского Консультативного Комитета», а также член совета директоров нефтяной компании «BritishPetroleum – Amoco» и главный советник компании «Chevron».

Кроме того, Бжезинский был членом правления советов директоров организации «Международная Амнистия», элитного клуба «Совет по Международным Отношениям» и «Атлантического Совета», а сейчас еще и является членом правления директоров «Национального фонда за Демократию» («National Endowment for Democracy»), почетным председателем Фонда «AmeriCares» (частная филантропическая организация, занимающаяся гуманитарной помощью), членом совета попечителей некоммерческой организации «Freedom House».

II. Геополитические взгляды З.Бжезинского

Свои геополитические взгляды Збигнев Бжезинский изложил в своих книгах «Вне контроля», «Великая неудача», «План игры», «Власть и принцип», «Великая шахматная доска. Американская гегемония и ее геостратегические императивы» и в многочисленных интервью и выступлениях в средствах массовой информации.

В своих многочисленных геополитических работах, основываясь на работах представителей классической геополитики морских сил: адмирала Мэхэна, Хальфорда МакКиндера и Николаса Спайкмэна, Збигнев Бжезинский конструирует доктрину нового американского экспансионизма[4].

По существу эта доктрина являются популяризацией и синтезом геополитических концепций британского геополитика Хальфорда МакКиндера и американских геополитиков адмирала Мэхэна и Николаса Спайкмэна. Влияние работ Брукса Адамса и Фредерика Джэксона Тэрнера ощущается, прежде всего, в концепции Бжезинского о продвижении границ американской гегемонии, заключающееся в постоянном разширении периметра доктрины Монро[5].

Бжезинский сформулировал фундаментальные принципы планетарного господства США в условиях однополярного мира, а главной целью американской геостратегии назвал «превращение Америки во властелина Евразии», которую предложил своей стране в качестве «главного геополитического приза».

2.1. Американская гегемония

Изданная в 1997 году книга «Великая шахматная доска» («The Grand Chessboard»), главное произведения Бжезинского, подробно знакомит с долгосрочными интересами американской силовой политики. В книге содержится аналитически разработанный план геополитической установки Соединенных Штатов на 30-летний период.

В немецком переводе книга называется «Единственная мировая держава» («Die einzige Weltmacht»). И это название, возможно, даже в большей степени обозначает первый и главный принцип американской политики, а именно объявленное желание быть «единственной» и даже, - как называет Бжезинский, - «последней» мировой державой. Но решающим является второй ключевой принцип, в соответствии с которым Евразия «представляет собой шахматную доску, на которой продолжается борьба за глобальное господство[6]».

В основе этого второго принципа лежит оценка того, что держава, получившая господство в Евразии, тем самым получает господство над всем остальным миром. «Эта огромная, причудливых очертаний евразийская шахматная доска, простирающаяся от Лиссабона до Владивостока, является ареной глобальной игры[7]», причем «доминирование на всем Евразийском континенте уже сегодня является предпосылкой для глобального господствующего положения[8]».

«И происходит это лишь потому, что Евразия, бесспорно, является самым большим континентом, на котором проживает 75% населения мира, и на котором располагаются 3/4 всех мировых энергетических запасов. [...]

Принципы планетарного господства США З.Бжезинский изложил в своей книге в следующей редакции: «Америка занимает доминирующие позиции в четырех имеющих решающее значение областях мировой власти: в военной области она располагает не имеющими себе равных глобальными возможностями развертывания; в области экономики остается основной движущей силой мирового развития, даже, несмотря на конкуренцию в отдельных областях со стороны Японии и Германии; в технологическом отношении она сохранила абсолютное лидерство в передовых областях науки и техники; в области культуры, несмотря на некоторую примитивность, Америка пользуется не имеющей себе равных притягательностью, особенно среди молодежи всего мира, - все это обеспечивает США политическое влияние, близкого к которому не имеет ни одно государство мира. Именно сочетание всех этих четырех факторов делает Америку единственной мировой сверхдержавой в полном смысле этого слова[9]».

З.Бжезинский, открыто определил Соединенные Штаты Америки как современного имперского гегемона, с мощью которого никто не сможет сравняться, как минимум в ближайшие двадцать пять лет. В серии статей, опубликованных в неконсервативном журнале «National interest» (и сведенных в 2001 г. в книгу «Геостратегическая триада») Збигнев Бжезинский призвал Америку блокировать «дугу нестабильности» в Юго-Восточной Европе, Центральной Азии и в анклавах Южной Азии, Ближнего Востока и Персидского залива. Целью блокады он назвал захват «главного приза Евразии»: создание ситуации, при которой никакая комбинация евразийских стран не смогла бы Америке.

Необходимо отметить, что трагические сентябрьские события 2001 года устранили главное препятствие на пути реализации этой цели – нежелание американского населения связывать свою судьбу со столь далекими и переменчивыми странами.

2.2. Геополитика и геостратегия

В международных отношениях политическая география всегда являлась принципиально важным фактором, ведь для большей части истории международных отношений фокусом политических конфликтов почти всегда являлся контроль над территориями. Причиной большинства кровопролитных войн было либо удовлетворение своих национальных устремлений, направленных на получение больших территорий, либо чувство национальной утраты в связи с потерей «священной» земли. При этом следует отметить, что практически все империи формировались путем тщательно продуманного захвата и удержания жизненно важных географических достояний.

Российское национальное величие также веками отождествлялось с приобретением территорий, «и даже в конце XX века российское настойчивое требование сохранить контроль над таким нерусским народом, как чеченцы, которые живут вокруг жизненно важного нефтепровода, оправдывалось заявлениями о том, что такой контроль принципиально важен для статуса России как великой державы[10]».

Бжезинский пишет: «Государства-нации продолжают оставаться основными звеньями мировой системы. Хотя упадок великодержавного национализма и угасание идеологической компоненты снизили эмоциональное содержание глобальной политики, конкуренция, основанная на владении территорией, все еще доминирует в международных отношениях, даже если ее формы в настоящее время и имеют тенденцию к приобретению более цивилизованного вида. И в этой конкуренции географическое положение все еще остается отправной точкой для определения внешнеполитических приоритетов государства-нации, а размеры национальной территории по-прежнему сохраняют за собой значение важнейшего критерия статуса и силы.

Однако для большинства государств-наций вопрос территориальных владений позднее стал терять свою значимость. Он скорее является не стремлением к укреплению национального статуса путем увеличения территорий, а вопросом «обиды» в связи с отказом в самоопределении этническим братьям или проблемой недовольства в связи с так называемым плохим обращением соседа с этническими меньшинствами.

Правящие национальные элиты все ближе подходят к признанию того, что не территориальный, а другие факторы представляются более принципиальными в определении национального статуса государства или степени международного влияния этого государства. Экономическая доблесть и ее воплощение в технологических инновациях также могут быть ключевым критерием силы. Государственный секретарь США … ответила на этот вопрос своим определением Америки: «Нация, без которой невозможно обойтись. Она остается богатейшим, сильнейшим, наиболее открытым обществом на Земле. Это пример экономической эффективности и технологического новаторства, икона популярной культуры во всех концах мира и признанный честный брокер в решении международных проблем». «Место Америки, - объясняла американскому сенату государственный секретарь Олбрайт, - находится в центре всей мировой системы… Соединенные Штаты являются организующим старейшиной всей международной системы».

До недавнего времени ведущие аналитики в области геополитики дебатировали о том, имеет ли власть на суше большее значение, чем мощь на море, и какой конкретно регион Евразии мог бы представлять собой важное значение в плане контроля над всем континентом. Харальд МакКиндер, один из наиболее выдающихся геополитиков, в начале этого века стал инициатором дискуссии, после которой появилась его концепция евразийской «опорной территории» (которая, как утверждалось, должна была включать всю Сибирь и большую часть Средней Азии), а позднее - концепция «сердца» (хартленда) Центральной и Восточной Европы как жизненно важного плацдарма для обретения доминирования над континентом. Он популяризировал свою концепцию «сердцевины земли» знаменитым афоризмом[11]:

«Тот, кто правит Восточной Европой, владеет Сердцем земли;

Тот, кто правит Сердцем земли, владеет Мировым Островом (Евразией);

Тот, кто правит Мировым Островом, владеет миром».

Далее З.Бжезинский продолжает излагать свою позицию: «Сегодня геополитический вопрос более не сводится к тому, какая географическая часть Евразии является отправной точкой для господства над континентом, или к тому, что важнее: власть на суше или на море. Геополитика продвинулась от регионального мышления к глобальному, при этом превосходство над всем Евразийским континентом служит центральной основой для глобального главенства. В настоящее время Соединенные Штаты, неевропейская держава, главенствуют в международном масштабе, при этом их власть непосредственно распространена на три периферических региона Евразийского континента, с позиций, которых они и осуществляют свое мощное влияние на государства, занимающие его внутренние районы. Но именно на самом важном театре военных действий земного шара - в Евразии - в какой-то момент может зародиться потенциальное соперничество с Америкой».

Таким образом, концентрация внимания на ключевых действующих лицах и правильная оценка театра действий, по мнению Бжезинского, являются отправной точкой для формулирования геостратегии США в интересах перспективного руководства их геополитическими интересами в Евразии.

Для этого необходимо выполнить два основных действия:

1. Выявить динамичные (с геостратегической точки зрения) евразийские государства, которые обладают силой, способной вызвать потенциально важный сдвиг в международном распределении сил и разгадать основные внешнеполитические цели их политических элит.

2. Сформулировать конкретную политику США для того, чтобы компенсировать, подключить и / или контролировать вышесказанное в целях сохранения и продвижения жизненных интересов США в глобальных масштабах[12].

Исходя из изложенного, для Соединенных Штатов евразийская геостратегия включает в ближайшей перспективе сохранение своей исключительной глобальной власти.

2.3. Геостратегические действующие лица и геополитические центры

«Активными геостратегическими действующими лицами являются государства, которые обладают способностью и национальной волей осуществлять власть или оказывать влияние за пределами собственных границ».

По мнению Бжезинского такие государства имеют склонность к непостоянству с геополитической точки зрения: стремления к национальному величию, идеологической реализованности, религиозному мессианству или экономическому возвышению. Поэтому США, по его мнению, должны уделять особое внимание евразийским государствам, движимым такими мотивами.

«Геополитические центры - это государства, чье значение вытекает не из их силы и мотивации, а из их важного местоположения и последствий их потенциальной уязвимости для действий со стороны геостратегических действующих лиц. Чаще всего геополитические центры обусловливаются своим географическим положением, которое в ряде случаев придает им особую роль в плане либо контроля доступа к важным районам, либо возможности отказа важным геополитическим действующим лицам в получении ресурсов. В других случаях геополитический центр может действовать как щит для государства или даже региона, имеющего важное значение на геополитической арене. Идентификация ключевых евразийских геополитических центров периода после холодной войны, а также их защита являются, таким образом, принципиальным аспектом глобальной геостратегии Америки.

С самого начала следует также отметить, что, хотя все геостратегические действующие лица чаще являются важными и мощными странами, далеко не все важные и мощные страны автоматически становятся геостратегическими действующими лицами.

Анализ геополитической роли «ключевых государств» содержится в книге Бжезинского «План игры».

В текущих условиях в масштабе всего мира выделяется всего пять ключевых геостратегических действующих лиц и пять геополитических центров (при этом два последних, возможно, также частично квалифицируются как действующие лица) могут идентифицироваться на новой евразийской политической карте. Франция, Германия, Россия, Китай и Индия являются крупными и активными фигурами, в то время как Великобритания, Япония и Индонезия (по общему признанию, очень важные страны) не подпадают под эту квалификацию. Украина, Азербайджан, Южная Корея, Турция и Иран играют роль принципиально важных геополитических центров.

На западной оконечности Евразии ключевыми и динамичными геостратегическими действующими лицами являются Франция и Германия. Для них обеих мотивацией является образ объединенной Европы, хотя они расходятся во мнениях относительно того, насколько и каким образом такая Европа должна оставаться увязанной с Америкой. Но обе хотят сложить в Европе нечто принципиально новое, изменив, таким образом, статус-кво. Более того, и Франция, и Германия достаточно сильны и напористы, чтобы оказывать влияние в масштабах более широкого радиуса действия. Франция не только стремится к центральной политической роли в объединяющейся Европе, но и рассматривает себя как ядро средиземноморско-североафриканской группы стран, имеющей единые интересы. Германия все более и более осознает свой особый статус как наиболее значимое государство Европы - экономический «тягач» региона и формирующийся лидер Европейского Союза (ЕС). Что же касается Великобритании, то ее геостратегическая политика изложена в следующих четырех положениях:

- Великобритания отвергает цель политического объединения;

- Великобритания отдает предпочтение модели экономической интеграции на основе свободной торговли;

- Великобритания предпочитает координацию внешней политики, безопасности и обороны вне структурных рамок ЕС (Европейского сообщества);

- и Великобритания редко полностью использует свой авторитет в ЕС[13].

В понимании З.Бжезинского, «Хотя для США она по-прежнему играет немалую роль, они все же предпочитают видеть в ней ушедшего на покой геостратегического игрока, почивающего на лаврах.

Россия, что едва ли требует напоминания, остается крупным геостратегическим действующим лицом, несмотря на ослабленную государственность. Само ее присутствие оказывает ощутимое влияние на обретшие независимость государства в пределах широкого евразийского пространства бывшего Советского Союза. Она также лелеет амбициозные геополитические цели. Как только она восстановит свою мощь, то начнет также оказывать значительное влияние на своих западных и восточных соседей. Кроме того, России еще предстоит сделать свой основополагающий геостратегический выбор в плане взаимоотношений с Америкой: друг это или враг? Она, возможно, прекрасно чувствует, что в этом отношении имеет серьезные варианты выбора на Евразийском континенте. Многое зависит от развития внутриполитического положения и особенно от того, станет ли Россия европейской демократией или - опять - евразийской империей. В любом случае она остается действующим лицом, даже, несмотря на то, что потеряла некоторые из ключевых позиций на «евразийской шахматной доске».

Аналогичным образом едва ли стоит доказывать, что Китай является крупным действующим лицом на политической арене. Китай уже является важной региональной державой и, похоже, лелеет более широкие надежды, имея историю великой державы и сохраняя представление о китайском государстве как центре мира. Те варианты выбора, которым следует Китай, уже начинают влиять на геополитическое соотношение сил в Азии. Распад Советского Союза привел к созданию на западных окраинах Китая ряда государств, в отношении которых китайские лидеры не могут оставаться безразличными. Таким образом, на Россию также в значительной степени повлияет более активная роль Китая на мировой арене.

В восточной периферии Евразии заключен парадокс. Япония явно представляет собой крупную державу в мировых отношениях, и американо-японский альянс часто определяется как наиболее важные двусторонние отношения. Как одна из самых значительных экономических держав мира Япония, очевидно, обладает потенциалом политической державы первого класса. Тем не менее, она его не использует, тщательно избегая любых стремлений к региональному доминированию и предпочитая вместо этого действовать под протекцией Америки. Япония, как и Великобритания в случае Европы, предпочитает не вступать в политические перипетии материковой Азии. В свою очередь, такая сдержанная политическая позиция Японии позволяет Соединенным Штатам играть центральную роль по обеспечению безопасности на Дальнем Востоке. Таким образом, Япония не является геостратегическим действующим лицом, хотя очевидный потенциал возлагает на особое обязательство тщательно пестовать американо-японские отношения».

Перечень геостратегических действующих лиц и геополитических центров, изложенный выше, не является полным. Выделены лишь некоторые основные из них. Но, по Бжезинскому, этот перечень не является ни постоянным, ни неизменным. Временами некоторые государства могут быть внесены или исключены из него. Безусловно, с какой-то точки зрения могло бы так сложиться. Однако на данном этапе ситуация вокруг каждой из вышеупомянутых стран не принуждает нас к этому. Изменения в статусе любой из них представляли бы значительные события и повлекли за собой некоторые сдвиги в расстановке сил, но сомнительно, чтобы их последствия оказались далеко идущими.

2.4. Россия для Америки

Великая шахматная доска - это евразийская геополитическая карта, на которой белым цветом отмечены зоны гегемонии США в Евразии, а черным - те территории, где американское господство еще только предстоит установить.

Бжезинский нарисовал будущему России мрачную перспективу (назвав ее «черной дырой») и предрек нашей стране территориальный распад: «Для Америки Россия слишком слаба, чтобы быть ее партнером, но, как и прежде, слишком сильна, чтобы быть просто ее пациентом... Рoccии, устроенной по принципу свободной конфедерации, в которую вошли бы Европейская часть, Сибирская республика и Дальневосточная республика, было бы легче...».

В книге «Великая шахматная доска» Бжезинский, по сути, изложил свое видение программы по окончательному развалу России. Он всю жизнь положил на то, чтобы ликвидировать сначала СССР, а затем и Россию (эту «смертельную угрозу»). Сразу после распада Советского Союза в 1991 году он с удовлетворением заявил, что «произошло крушение исторической российской государственности».

В своей вышедшей в 2007 году книге «Второй шанс» (Second Chance) Збигнев Бжезинский подверг резкой критике правительства Джорджа Буша-старшего, Билла Клинтона и Джорджа Буша-младшего за то, что, по его мнению, после распада СССР они недостаточно использовали шансы для создания системы прочного американского господства. Поэтому он предлагает ограничить однополярную политику и сделать усиленную ставку на кооперацию и поиск договоренностей с Европой и Китаем. Следует также начать переговоры с Сирией, Ираном и Венесуэлой - об этом уже объявил Барак Обама. Но одновременно нужно изолировать и, пожалуй, даже дестабилизировать Россию.

В книге «Вне контроля» Бжезинский подчеркивает, что «развал Советского Союза превратил «хартлэнд» Евразии в геополитический вакуум... Распад Советского Союза не только создал возможность для потенциального проникновения американского влияния в евразийский вакуум, в особенности путем консолидации геополитической разрозненности бывшего пространства СССР, но и имеет решающие геополитические последствия на юго-западной окраине Евразии. Ближний Восток и Персидский залив уже трансформированы в область исключительного американского силового преобладания. И это положение является исторически уникальным».

Готовность Соединенных Штатов предпринять в одностороннем порядке массивные военные действия против любого государства, которое стоит на пути американских интересов и самопровозглашенная роль мирового жандарма, являются, по мнению автора, основой грядущего американского мирового владычества.

Независимая Европа, по мнению Бжезинского, - это постоянная моральная и экономическая угроза Соединенным Штатам, которые не могут и не должны допустить возникновения объединенной Европы, которая могла бы выступить как самостоятельный геополитический блок, сдерживая геополитические устремления США. «В будущем ни одно государство или же коалиция государств не должны консолидироваться в геополитическую силу которая могла бы вытеснить США из Евразии».

Отталкиваясь от работ американского геополитика адмирала Мэхэна, Бжезинский рассматривает США как ведущую морскую силу в мире. Согласно Бжезинскому силовое поле международных отношений определяется , как в исторической перспективе, так и в контексте современных международных отношений, конфликтом и борьбой морских и континтинентальных сил.

В своей книге «План игры» («Game Plan», 1986) соперничество между Советским Союзом и Соединенными Штатами Бжезинский рассматривает как «извечный геополитический конфликт между ведущей морской силой (США) и доминирующей континентальной силой (СССР)». В качестве главенствующей морской силы, по мнению автора, США выступают правопреемником Британской империи. Конфликт между Советским Союзом (а затем и Россией) и США, - в его понимании, - не что иное, как извечный антагонизм между морской и континентальной силой.

III. Заключение

Таким образом, контроль и доминирование над Евразией является главной политической целью Соединенных Штатов Америки. НАТО при этом является главным инструментом в достижении этой цели. В контексте американской экспансионистской политики НАТО, - в понимании З.Бжезинского должно играть такую же роль как морской флот для адмирала Мэхэна в прошлом.

В своей книге «Великая шахматная доска» он рассматривает расширение НАТО в свете теорий МакКиндера. Включение Польши, Венгрии и Чехии в НАТО, иными словами в Атлантическую империю США, - это не что иное, как установление американского контроля над Восточной Европой. Который для МакКиндера является прелюдией к захвату Мирового Острова, - Евразии.

Политической целью США, по мнению Бжезинского, обязана стать последовательность Америки в достижении и удержании доминирующей позиции в мире. В этом контексте «холодная война» для него являлась блокадой крепости «Хартлэнд», в геополитическом контексте тождественной с Советским Союзом. При этом, «битва» за Евразию является, по существу, сутью «холодной войны». И в этой битве США были пространственно - чужим агрессором, стремившимся подчинить себе чужое геополитическое пространство. Советский Союз при этом выступал в роли Катехона, - сдерживателя, - внешняя политика которого была направлена на сдерживание глобального экспансионизма Соединенных Штатов Америки.

В заключение можно сказать, что Збигнев Бжезинский, усовременил геополитические доктрины морских сил и сформулировал геополитическую концепцию захвата Евразии в целях установления мировой гегемонии США.

Виктор Франкл «Человек в поисках смысла».

Работа над поиском смысла

Не спрашивай, чего можно ждать от жизни, —

спрашивай, что жизнь ждет от тебя

Виктор Франкл

< ….>

Для работы в направлении поиска смысла жизни, смерти, страдания, любви качественно новые горизонты поможет раскрыть книга выдающегося врача, доктора Виктора Франкла «Человек в поисках смысла»## < ...>. Эта книга вполне подходит для восприятия невоцерковленного человека. < …>

В этой главе мы сделаем небольшой обзор этой книги. < …>

Виктор Франкл считает, что вопрос о смысле жизни в явном или неявном виде волнует каждого человека. О нём свидетельствует напряжение между тем, что «я есмь» и тем, «кем я должен стать», между реальностью и идеалом, между бытием и призванием. Духовные поиски человека отражают уровень его осмысленности по отношению к жизни.

Человек, считающий свою жизнь бессмысленной, не только несчастлив, он вообще едва ли пригоден к жизни. Если человек не может придумать доводы в пользу жизни, то рано или поздно у него возникают мысли о самоубийстве. Задайте человеку вопрос о том, почему он не думает о самоубийстве, и вы услышите ответ о смысле его существования.

Смысл жизни каждого конкретного человека обнаруживается, а не придумывается. Смысл существует не сам по себе, а в той или иной ситуации для конкретного человека. Он уникален. Задача врача, по Франклу, не навязать пациенту смысл, а лишь помочь его найти. Жизнь каждого человека уникальна. < …>

Сомнения в смысле жизни отражают истинные человеческие переживания, они являются признаком человека в самом человеке. Ибо только человек задумывается о смысле своего существования, сомневаясь в нём. Проблема смысла жизни временами может буквально завладевать всем человеком. < …> Но всё равно жизнь предъявляет свои права. Если человек забывает цель и увлекается средствами, у него возникает «невроз выходного дня» — ощущение пустоты собственной жизни. Жертвы этого состояния напиваются или «вмазываются» для того, чтобы спастись от ужаса этой пустоты.

Франкл считает, что в жизни человека существует некий Высший Замысел. Он считает, что мы никогда не поймем этот Замысел, как ветвь не поймет замысел дерева. Вера в Высший Замысел, по словам доктора Франкла, имеет огромное психотерапевтическое и психогигиеническое значение. Такая вера делает его более жизнеспособным. Для такой веры нет ничего бессмысленного. В этом плане человек, верующий в Высший Замысел о нем, в собственное высшее предназначение, приближается к границам религиозного поиска.

Поиск удовольствия, радости и счастья сам по себе не может быть смыслом жизни, поскольку удовольствие — это следствие результата наших стремлений.

Франкл утверждает, что психологически незрелому человеку необходимо разъяснять богатство мира ценностей и помочь ему выработать гибкость и способность переключаться на другую ценностную группу, если к настоящей утрачен интерес.

Франкл приходит к выводу, что жизнь человека по сути своей никогда не может быть бессмысленной. И пока сознание не покинуло человека, он постоянно может реализовывать те или иные ценности. И даже если возможностей для этого у него немного, реализация собственных ценностей остается для него доступной всегда.

Врач должен помогать больному реализовать его право на жизнь и стремление жить. Помогать надо и покушающимся на самоубийство. Самоубийца похож на шахматиста, который столкнулся с очень трудной задачей и просто смахивает фигуры с доски. А ведь таким способом задачи не решить. Необходимо научить пациентов благоговеть перед жизнью, надо помочь пациенту наполнить свою жизнь смыслом. «Если у человека есть зачем, он вынесет любое как». Ничто не помогает человеку преодолеть объективные трудности и переносить субъективные неприятности, если перед ним не сто`ит жизненно важная задача, особенно, если она представляется чем-то вроде реализации собственной жизненной миссии.

Задача врача, по мнению Франкла, состоит в том, чтобы помочь психологически незрелому человеку достичь максимальной сосредоточенности на жизненной задаче, стоящей перед ним. Необходимо помочь такому человеку понять неповторимость и своеобразие его собственной жизни. Ведь его всё время учили быть «как все» и, следовательно, осознанно или неосознанно уничтожали его индивидуальность. Как человеку разобраться, каким он должен быть, в отличие от того, каков он есть? На этот вопрос отвечает Гете: «Размышляя — никогда, но только действуя! Старайтесь исполнять свой долг, и вскоре вы узнаете, кто вы. А что тогда является вашим долгом? Требования каждого дня!»

Смерть также имеет смысл. Перед лицом смерти мы обязаны максимально использовать отведенное нам время. Тогда жизненный смысл становится еще контрастнее. В основе смысла человеческой жизни лежит принцип необратимости существования. Эту мысль и следует доводить до зависимого человека, чтобы он взял на себя ответственность за собственную жизнь.

По Франклу, человек похож на скульптора, который из камня ваяет свою жизнь. И поступать следует так, как поступает скульптор. Он старается уже в камне увидеть то, что из него можно сделать так, чтобы было меньше отходов. Кроме того, человек не знает, сколько времени ему отпущено. Торопиться не следует, но и простаивать не ст`оит. Неважно, если работа не завершена. Важно, какого она качества на том или ином этапе.

Жизнь имеет смысл, длинна она или коротка, воспроизводит себя или нет. Если бы жизнь бездетной женщины была абсолютно бессмысленной только потому, что у нее нет детей, это значило бы, что человечество живет для детей, и единственным смыслом жизни человека является воспроизведение себе подобных. Тогда получается, что каждое поколение передает проблему следующему, так и не разрешив ее.

Видеть в материнстве единственный смысл жизни женщины — значит бросать тень не только на жизнь женщин, но и на жизнь женщины-матери, низводя ее до уровня самки. Франкл считает, что смысл человека раскрывается на более глубоком уровне — на уровне духовной любви.

Виктор Франкл пишет: «Если бы все люди были идеальными, то каждого можно было бы заменить другим. Именно из нашего несовершенства вытекает незаменимость и невоспроизводимость каждого человека, поскольку каждый из нас несовершенен на свой манер.

Чем более специфичен человек, тем менее он похож на других, тем менее он соответствует норме».

Франкл отмечает, что в каждом из нас есть потребность в общности с другими людьми. Человеку необходимо сообщество, ибо в нём смысл его жизни актуализируется. Франкл считает, что там, где не ценится индивидуальность каждого, где нет сообщества, там — толпа. Толпа не терпит индивидуальности. Толпу он сравнивает с булыжной мостовой, а истинное сообщество — с мозаичным рисунком. В булыжной мостовой один камень можно заменить другим; в мозаике каждый фрагмент незаменим. И если он выпадает, приходится перестраивать весь рисунок. Вот почему потеря личности для сообщества, в определенном смысле, невосполнима.

Толпа как таковая не имеет сознания и ответственности. Скрываясь и растворяясь в толпе, человек утрачивает важнейшее из присущих ему качеств — ответственность. Бегство «в толпу» — это освобождение от бремени собственной ответственности. Эта тенденция к избеганию бремени ответственности оказывается мотивом для любых форм коллективизма. Истинное сообщество — это сообщество ответственных личностей; толпа же — это просто множество обезличенных существ.

Работы Франкла проникнуты уважением к конкретной человеческой личности. Он указывал, что, когда дело доходит до оценки человеческих поступков, коллективизм приводит к нелепым заблуждениям. Вместо личной ответственности формируется конформизм и уважение к социальным нормам.

В нравственном плане идея коллективизма приводит к понятию коллективной вины: с людей спрашивают за то, за что они ответственности не несут. Тот, кто судит их, ответственности за приговор не несет.

Франкл считает, что у человека всегда есть возможность выбора, и он должен нести ответственность за свой выбор. Психологически незрелый человек не дает сам себе реализовывать собственные возможности, он сам себе мешает стать таким, каким он может быть. В результате он искажает свою жизнь. Быть человеком, по Франклу, — это значит не только осознавать свое отличие от других, но также уметь становиться непохожим на себя, т.е. уметь изменяться.

< …>

Слабоволие человека — это не более, чем самооправдание. Слабовольным становится тот, у кого нет цели и кто не умеет принимать решений. Неудачник каждый раз прогнозирует неудачу и поэтому он ничего и не добивается. Он не хочет разрушать собственные ожидания. Нередко и у врачей существует терапевтический нигилизм. Франкл считает, что человек останется слабовольным до тех пор, пока он хочет оставаться слабовольным.

Франкл советует психотерапевтам руководствоваться следующими словами Гете: «Если мы относимся к людям так, как будто они уже таковы, какими они потенциально способны быть, мы помогаем им стать такими, какими им следует стать».

Жизнь человека бывает не только радостью, но и страданием. Недостаток жизненного успеха никогда не означает утрату смысла жизни. Многие могут вспомнить неудачные периоды своей жизни со всеми их сомнениями и страданиями. А многие ли решаться выбросить из жизни такие периоды? Полнота страданий никогда не кажется нам недостатком осмысленности. Напротив, человек растет и мужает, страдая. Преувеличивая значимость приятных переживаний, люди вырабатывают в себе ничем не оправданную склонность жаловаться на судьбу. Мы посланы в этот мир не для наслаждений. Удовольствие не в состоянии придать жизни смысл. А если так, то отсутствие удовольствия не умаляет смысла жизни. Для оценки мелодии неважно, мажорная она или минорная.

Страдание не лишено смысла, ибо страдая, мы внутренне как бы отодвигаемся от того, что вызвало наши страдания. Страдая, мы всё время остаемся между тем, что есть в действительности, и тем, что должно быть. Страдание вызывает плодотворное, кардинально преобразующее духовное напряжение, которое на эмоциональном уровне помогает человеку осознать то, чему следует быть.

В страданиях человека открывается глубокая мудрость, которая выше всякого рассудка. Для внутренней жизни человеческого духа скорбь и раскаяние полны глубокого смысла. Раскаяние позволяет виновному вновь поднять голову, раскаяться в содеянном.

Смысл страдания в том, что оно оберегает человека от апатии и духовного оцепенения. Пока мы способны к страданию, мы остаемся духовно живыми. Мы растем и мужаем в страданиях, они делают нас богаче и сильнее. Раскаяние и скорбь — оба эти чувства, связанные с нашим прошлым, служат для того, чтобы исправить наше настоящее. Нельзя гасить несчастья алкоголем или наркотиками. Пытаясь забыться, человек заставляет себя «не замечать» случившегося, пытается убежать от него. Но притупление чувств не приводит к устранению самого предмета переживаний.

Наркомания — это духовная анестезия. Но духовная анестезия может привести к духовной смерти. Постоянно убивая наркотиками эмоционально значимые переживания, человек убивает свою внутреннюю жизнь. Страдание и г`оре являются частью человеческой жизни. Ни одно из них нельзя вырвать из жизни, не нарушая ее смысла. Ибо лишь под ударами молота судьбы в горниле страданий выковывается личность, и жизнь приобретает свои форму и содержание.

Франкл предупреждает, что человек не должен преждевременно сложить оружие, ибо легко принять ситуацию за «судьбу» и склонить голову перед мнимой участью. Терпение оправдано только тогда, когда сама жизнь ставит человека в условия, когда он вынужден терпеть, ибо ни изменить своего положения, ни избежать его он не в состоянии. Только оправданное терпение является нравственным достижением; только неизбежное страдание имеет нравственный смысл.

Таким образом, круг оправданных страданий, по Франклу, весьма узок. В него входят неизлечимые заболевания при условии, что были предприняты все меры профилактики, заключение в концентрационный лагерь при авторитарных режимах, гибель близких людей и т.п.

Психологически незрелые люди нередко заявляют, что они быстрее нашли бы свой жизненный смысл, если бы выбрали другую профессию. Но это глубокое заблуждение. Если и существуют случаи, когда выбранная работа не приносит удовлетворения, то здесь виноват сам человек, а не работа. Работа сама по себе не делает человека нужным и незаменимым; она лишь дает ему возможность стать таковым. Важна не работа, которую человек выполняет, а то, как он ее выполняет. Всё зависит от того, сколько личностных качеств вложит человек в свою работу.

Франкл описывает невроз безработицы, и его исследования могут сыграть большую роль в работе с наркозависимыми людьми, которые в основном не имеют работы да и не очень стремятся к ней. Он замечает, что основным симптомом безработицы является не депрессия, а апатия. Она опасна тем, что безработный становится всё более пассивным, всё реже проявляет инициативу и оказывается не в состоянии ухватиться за руку помощи, которую ему могут протянуть.

Человек, не имеющий работы, чувствует себя ненужным. Безработица, таким образом, становится питательной средой для распространения наркомании, поскольку наркотик помогает заглушить чувство ненужности. Безработица выступает в виде козла отпущения, на которого можно свалить всю вину за неудавшуюся жизнь.

— Ах, если бы у меня была работа, всё было бы иначе, всё было бы превосходно, — заявляют такие люди, и считают, что с них теперь нечего спросить. И сами ничего от себя не требуют.

Способность и возможность трудиться сами по себе ничего не значат, ибо в труде можно стать простым орудием для добывания средств. Работа — это не вся жизнь. Но нередко психологически незрелый человек пытается уйти от жизни вообще, найти прибежище в работе, работой заглушить поиск собственного жизненного смысла.

Люди, не имеющие цели в жизни, несутся по ней с такой быстротой, что не замечают ее бесцельности. В воскресенье, когда в бешеной гонке наступает суточная пауза, вся пустота их существования встает перед ними в полный рост. И на что только они не идут, чтобы заполнить эту пустоту! Они мчатся на танцы — там громко играет музыка, и шум избавляет от необходимости разговаривать. И думать нет нужды.

Следующее убежище — искусство. Но если цельного человека искусство обогащает, то для психологически незрелого человека искусство — лишь возможность убежать от себя. Для чтения в этом случае выбираются детективы...

Франкл считает, что самая большая ошибка, которую мы можем совершить в жизни, — это почить на лаврах. Никогда не следует довольствоваться достигнутым. Жизнь не перестает задавать всё новые и новые вопросы, не позволяя остановиться. Только постоянное одурманивание делает нас нечувствительными к уколам совести. Ни в творчестве, ни в переживаниях нельзя довольствоваться достигнутым. Каждый день, каждый час требуют от нас новых шагов.

В своих трудах Виктор Франкл уделяет значительное место поиску смысла любви. Любовь он определяет как переживание другого человека во всём его своеобразии и неповторимости. С точки зрения Франкла, быть любимым — без какого-то вклада, усилия и труда, по милости Божией, получить то, что возможно лишь при реализации всего своеобразия и неповторимости человеческой личности. В любви любимый человек воспринимается как единственное и неповторимое существо. Как человеческая личность он становится незаменимым для того, кто его любит. Франкл утверждает, что любовь не заслуживают, любовь это — просто милость.

А для того, кто любит, любовь меняет восприятие мира. Любовь значительно увеличивает полноту восприятия ценностей. Врата в мир ценностей как бы распахиваются. Для любящего весь мир озаряется сиянием ценностей. Франкл считает, что любовь делает человека зрячим.

Существует три слоя личности — физический, душевный и духовный. Существуют и три возможных способа отношений к личности. Самый примитивный подход относится к внешнему слою: это физическое влечение.

На ступеньку выше сто`ит душевно-эмоциональное отношение. Оно глубже физического влечения. Такое отношение рассматривается как сильное увлечение, ибо в данном случае мы увлечены и личностными особенностями человека — чертами темперамента и характера.

Но душевно-эмоциональное отношение не проникает в сердце другого человека. Это происходит на третьем уровне: на духовном уровне, где и раскрывается сама любовь. Любовь является конечной стадией душевно-эмоциональное отношения, так как она проникает глубоко в душу ближнего. Любовь — вступление во взаимоотношение с другим человеком как с духовным существом. Духовная близость людей представляется Франклу наивысшей из достижимых форм любви. Тому, кто любит, уже больше недостаточно соответствующего физического или эмоционального состояния — его по-настоящему устраивает только духовная близость с человеком. Любящий любит не то, что имеет любимый, а то, кем он является. Взгляд того, кто любит, проникает сквозь физическое и психическое “одеяние“до самой сердцевины другого существа.

Увлеченность мешает заглянуть в суть другого человека. Кто в этом сомневается, тому Франкл советует представить следующую ситуацию: любимый человек безвозвратно потерян. Предлагают двойника. Сможет ли человек переключить любовь на него?

При физическом, как и при душевно-эмоциональном влечении, измены возможны. И только настоящая любовь является гарантом постоянства. Таким образом, любовь — это нечто большее, чем эмоциональное состояние; любовь — это действие, которое направлено на сущность другой личности. Подлинная любовь не зависит от физического наличия человека рядом с любящим. Вот почему любовь переживает физическую смерть любимого человека. В этом смысле любовь сильнее смерти. Существование любимого человека может быть прекращено физической смертью, но сущность его не умирает.

Франкл утверждает, что и в разлуке человек духовно поддерживает связь с любимым существом. Он приводит рассказ одного заключенного концентрационного лагеря, который говорил, что в трудные минуты его поддерживала мысль о любимой. Он вел с ней мысленные разговоры, хотя не знал, жива она или нет. Любовь так мало направлена на тело любимого, что она может легко перенести его смерть; она остается существовать в сердце того, кто любит.

Тому, кто по-настоящему любит, смерть любимого человека кажется непостижимой, как непостижимой кажется ему и его собственная смерть. Когда исчезает тело, неверно говорить, что личность больше не существует, она просто более не проявляется на физическом уровне. Вот почему истинная любовь не зависит от присутствия человека. Любовь настолько независима от тела, что не нуждается в нём. Любовь может существовать и без физической близости. Там, где телесная близость, любовь будет стремиться к ней; но там, где требуется отказ от нее, любовь не охладеет и не умрет. И именно любовь придает телесной близости в браке человеческое достоинство, а близость для любящих является выражением духовного единства.

Для любви физическая внешность имеет небольшое значение. Действительные черты любимого и черты его характера приобретают значение благодаря самой любви. Именно любовь, как лучший косметолог, делает эти черты привлекательными. Вот почему Франкл призывает сдержанно относиться к косметике. Потому что даже недостатки являются существенной частью личности.

Франкл указывает, что нельзя пытаться силой открыть ту дверь, которая открывается сама и не поддается насильственному штурму. Проблемы любви нельзя решать форсированно, они решаются сами. Но следует подготовить себя к любви. И если она свалится на тебя, нужно к этому времени быть сильным, чтобы эта ноша не казалась тяжестью и приносила радость.

Франкл пишет, что если человек потерпел неудачу в отношениях, не следует и обесценивать любовь, как это делают иногда психологически незрелые люди, не добившиеся успеха в любви. Они напоминают ту лису, которая, не дотянувшись до винограда, объявила, что он зеленый и кислый, и сами закрывают себе путь к счастью.

Франкл подчеркивает, что в труде каждый человек проявляет свою неповторимость, а в любви он вбирает неповторимость и своеобразие другого. Во взаимном отказе от любви собственная личность замыкается на самом себе. А импульс любви пробивается к такому слою существа, в котором каждый человек представляет собой не тип, а самого себя, обладающего всем достоинством своей неповторимости.

Франкл предупреждает, что и в вопросах любви мы не застрахованы от ошибок. Например, человеку кажется, что любовь его заставила видеть, а на самом деле он ослеплен сильным увлечением. С точки зрения Франкла, такого понятия, как “неразделенная несчастная любовь“, нет, ибо любовь неизбежно обогащает того, кто любит. Либо вы действительно любите и в таком случае чувствуете себя обогащенным, либо не л`юбите по-настоящему и ищете в другом человеке качества, которые он имеет и которыми вы могли бы обладать. Конечно, ваши чувства могут остаться безответными, но тогда значит и вы не л`юбите.** Мы все должны помнить: увлечение ослепляет нас, настоящая любовь дает возможность видеть. Любовь позволяет нам ощутить личность другого человека и тем самым приводит к расширению нашего внутреннего мира. Любовь помогает любимому стать таким, каким его видит любящий. Даже если человек чувствует себя крайне несчастным, он не только внутренне обогащается, но и приобретает более глубокое ощущение жизни. Такие переживания приводят к внутреннему росту и личностной зрелости.

Очевидный вывод, к которому приходит Франкл, — простое увлечение является противопоказанием к браку, но это не значит, что любовь является показанием к браку. Брак — нечто большее, чем проблема личных переживаний. Это, в том числе, и организация социальной жизни.

Франкл считает, что любовь видит человека таким, каким его предполагал при создании Бог. В любви мы постигаем человека не только таким, каков он есть, но и таким, каким он может стать.*

На этом мы остановимся в рассмотрении идей доктора Виктора Франкла, напомнив одну из основных его идей: наркоманию, алкоголизм, любую другую зависимость следует лечить поисками смысла жизни.

Ж. Бодрийяр «Симулякры и симуляция».

("Simulacres et simulation". Paris, 1981) - сочинение Бодрийара , представляющее собой, с одной стороны, попытку обобщения его предыдущих теоретических разработок, а с другой - размышления автора по поводу современных культурных и экономических феноменов. Книга состоит из 18 глав, каждая из которых вполне могла бы считаться отдельной работой. Это ставит читателя, стремящегося найти в "С.и С." единую логику и изложение стройной теории симулякров, в несколько затруднительное положение.

В первой главе - "Прецессия симулякров" - Бодрийар определяет симуляцию как "порождение при помощи моделей реального без истока и реальности: гиперреального". Симуляция настолько широкомасштабна, что она заставляет совпасть все реальное с моделями симуляции. При этом исчезает самое существенное - различие между симуляцией и реальным. И, тем самым, не остается места для метафизики. Нет больше ни сущности и явления, ни реального и его концепта. "Реальное производится, начиная с миниатюрнейших клеточек, матриц и запоминающих устройств, с моделей управления - и может быть воспроизведено несметное количество раз. Оно не обязано более быть рациональным, поскольку оно больше не соизмеряется с некоей, идеальной или негативной, инстанцией.

Оно только операционально. Фактически это уже больше и не реальное, поскольку его больше не обволакивает никакое воображаемое. Это гиперреальное, синтетический продукт, излучаемый комбинаторными моделями в безвоздушное гиперпространство". Эра симуляции начинается с устранения всякой соотнесенности, с ликвидации всех референтов и их искусственного воскрешения в системах знаков - более податливом, нежели смысл, материале. Здесь уже не может быть и речи ни о пародии, ни об удвоении, ни об имитации, но лишь о "замене реального знаками реального, то есть об устрашающей манипуляции над всем реальным процессом его операциональным двойником, метастатирующей антропометрической машиной, программируемой и безукоризненной, которая предоставляет все знаки реального и в коротком замыкании - все его перипетии".

Симулякр не следует путать с ирреальным - он никогда не может быть заменен реальным, но лишь замениться внутри самого себя. В этом, по Бодрийару, заключается отличие симуляции от представления. Если представление исходит из соразмерности, пусть и утопической, знака и реального, то симуляция, напротив, исходит из "утопии принципа соразмерности, исходит из радикального отрицания знака как ценности, из знака как реверсии и умерщвления всякой соотнесенности. В то время как представление стремится абсорбировать симуляцию, интерпретируя ее как ложное представление, симуляция обволакивает все сооружение представления как само по себе являющееся симулякром".

Бодрийар выделяет последовательные фазы представления: 1) оно отражает глубинную реальность; 2) оно маскирует и денатурализует глубинную реальность; 3) оно маскирует отсутствие глубинной реальности; 4) оно вообще не соотносится с какой бы то ни было реальностью: оно есть чистый симулякр.

Бодрийар указывает, что решающим поворотом является переход от знаков, которые диссимулируют наличие чего-то к знакам, диссимулирующим отсутствие чего бы то ни было. Если первые отсылают к теологии истины и тайны, то вторые знаменуют собой собственно наступление эры симуляции и симулякров: здесь уже нет ни Бога, чтобы узнавать своих, ни Страшного Суда, чтобы отделить истинное от ложного, поскольку "все уже умерло и воскрешено заранее". Что же в результате? "Непомерное раздувание мифов об истоках и знаков реальности. Непомерное раздувание вторичных истины, объективности и аутентичности. Эскалация истинного, пережитого, воскрешение образного там, где исчезли предмет и субстанция.

Бешеное производство реального и референтного, параллельное и превосходящее по отношению к безумию материального производства: такова симуляция в касающейся нас фазе - стратегия реального, неореального и гиперреального, повсеместно дублируемая стратегией разубеждения". Тотальная критика капитализма у Бодрийара сопровождается критикой всего того, что на этот момент уже перестало быть революционным в обществе и постепенно приобретает респектабельность (а значит, в каком-то смысле, окаменелость). Это относится в первую очередь к структуралистским теориям и, в частности, к этнологии Леви-Стросса и к проблематике безумия у Фуко .

Наивно, полагает Бодрийар, отправляться искать этнологию у дикарей или в странах третьего мира - "она здесь, повсеместно, в метрополиях, у Белых, в мире, учтенном и изученном вдоль и поперек, а затем искусственно воскрешенном под видами реального, в мире симуляции, галлюцинации истины, шантажирования реального, убийства любой символической формы и ее истерической, исторической ретроспекции - убийства, за которое первыми (положение обязывает) заплатили Дикари, но которое уже давно распространилось на все западные общества". Ничто не изменилось после того, как общество нарушило молчание в отношении безумия. Ничто не изменилось и тогда, когда наука вроде бы разбила зеркальную поверхность своей объективности и склонила голову перед "различиями".

По мысли Бодрийара, "по мере того, как этнология все больше обосновывается в классической инсти-туциональности, она перерождается в анти-этнологию, чьей задачей является инъецировать повсюду псевдо-различие, псевдо-Дикаря, чтобы скрыть, что именно этот, наш мир стал на свой манер дикарским, то есть разоренным различием и смертью". Эра тотальной симуляции изменяет и отношения власти. Если для Фуко власть виделась как реальная и могучая сила, которой следует оказывать сопротивление или от которой следует ускользать, то теперь власть утрачивает свою мрачноватую вездесущность и паноптизм.

Она оказывается таким же симулякром, как и сопротивление, ей оказываемое. Что может сделать власть против симуляции? Какой закон применить не к беспорядку, но к полному отсутствию порядка? Даже если симуляция преступления будет установлена, она будет подвергнута или легкой степени наказания, как не имевшая последствий, или же наказана как оскорбление правоохранительных органов - но никогда как симуляция, потому что "как раз в качестве таковой она не может быть приравнена к реальному, а значит, невозможно и подавление". А как быть с симуляцией добродетели?

А ведь это грех куда более тяжкий, нежели симуляция преступления. "Пародия уравнивает друг с другом покорность и нарушение, и вот в этом-то и кроется наибольшее преступление, поскольку оно аннулирует различие, на котором основывается закон. Установленный порядок ничего не может с этим поделать, поскольку закон представляет собой симулякр второго порядка, тогда как симуляция относится к третьему, располагаясь по ту сторону истинного и ложного, по ту сторону эквивалентного, по ту сторону рациональных отличий, на которых функционируют любое социальное и любая власть.

Вот туда-то, в изъян реального, и следует нацеливать порядок". Именно поэтому, по мнению Бодрийара, порядок всегда предпочитает иметь дело с реальным. И даже в случае сомнения он всегда склонен считать нечто реальным. Однако это становится все более сложным, поскольку "если практически невозможно отделить процесс симуляции от того "реального по инерции", которое нас окружает, то верно и обратное (и именно это взаимообразие составляет часть устройства симуляции и бессилия власти): то есть тем самым невозможно ни отделить процесс реального, ни предоставить доказательства реального". Бодрийар полагает, что все ограбления и угоны самолетов в определенном смысле симулятивны, так как в своей реализации и возможных последствиях они уже заранее вписаны в обычные трактовки средств информации.

То есть они функционируют как совокупность знаков, признаваемых только вследствие их знаковой повторяемости, а не вследствие их реальной цели. Это уже события гиперреальные, не имеющие ни собственного содержания, ни собственых целей, но лишь до бесконечности преломляющиеся одни в других, в чем и состоит секрет их неподконтрольности порядку. Этот последний может осуществляться только в отношении реального и рационального. Очутившись в пространстве симуляции, власть оказывается дезорганизованной и становится симуляцией власти (она тоже лишается своих собственных целей и обречена рассыпаться на действия власти и симуляцию масс).

Все, что ей остается в этом случае - это повсеместно насаждать реальное и референтное, "избавлять нас от реальности социального, от значительности экономики и целей производства. Для этого она пускает в ход преимущественно дискурс кризиса, но также - почему бы и нет? - дискурс желания. "Принимайте ваши желания за реальность" может пониматься как последний лозунг власти, поскольку в ирреферентном мире даже смешение принципа реальности и принципа желания менее опасно, чем заразительная гиперреальность.

Мы оказываемся в промежутке между принципами, и в этом власть всегда права" . Прежде, когда угроза для власти исходила из реальности, власть разыгрывала разочарование и симуляцию, разрешая все противоречия при помощи производства равноценных знаков. Теперь же угроза исходит от симуляции, и власть играет в действительность, в кризис, в переориентировку художественных, социальных, экономических и политических целей.

В результате - характерная для нашего времени истерия: истерия "производства и воспроизводства реального. Прочее производство - ценностей и товаров, золотой век политической экономии, уже с давних пор не имеет значения. Все, к чему стремится, продолжая производить и перепроизводить, целое общество - это воскрешение ускользающей от него реальности. И поэтому само "материальное" производство является на сегодняшний день гиперреальным".

Сама власть уже на протяжении долгого времени не производит ничего, кроме знаков своего подобия. Но внезапно перед нами разворачивается иной образ власти: образ "коллективного требования знаков власти - священный союз, создающийся вокруг ее исчезновения. [...] Меланхолия обществ без власти - именно она спровоцировала фашизм, эту передозировку сильного референта в обществе, которое не может справиться со своей траурной работой". Но власть не только превращается в симулякр, она перестает быть опасной еще и потому, что переходит в разряд средств: политическая оппозиция, "левые", критический дискурс - все это "контрастный симулякр, при помощи которого власть старается разбить порочный круг своего несуществования, своей фундаментальной безответственности, своей "текучести". Власть перетекает подобно языку, подобно теориям. Только критика и негативность еще производят призрак реальности власти.

И если по той или иной причине они иссякнут, власти ничего другого не останется, как только искусственно их воскресить, галлюцинировать". Власть, бывшая некогда структурой, стратегией, отношением силы, целью, переходит в разряд социального заказа, и вследствие этого "объект закона спроса и предложения больше не является субъектом насилия и смерти. Полностью изгнанный из политического измерения, он происходит, как и всякий прочий товар, из массового производства и потребления".

Четыре следующие главы - "История: ретроспективный сценарий", "Холокост" , "Китайский синдром", "Апокалипсис сегодня" - посвящены проблеме взаимоотношения теле- и кинопроизводства и реальности. Бодрийар отмечает, что если в период между двумя мировыми войнами кино завоевывали миф, вымысел, то сегодня сама история вторгается в кино, следуя тому же сценарию.

Историческая цель, изгнанная из нашей повседневности (как это прежде случилось с мифом) посредством гигантской нейтрализации, имя которой мирное сосуществование, прочно воцарилась на экранах, так же, как некогда миф обрел там свое второе рождение. "История, - говорит Бодрийар, - это наш утраченный референт, то есть наш миф". Основным событием нашего времени является агония сильных референтов, агония реального и рационального, открывающая эру симуляции. "Сегодня создается впечатление, будто история удалилась на покой, оставив позади себя непроглядную туманность, пронизанную потоками, но лишенную, тем не менее, своих референций.

В отсутствии настоящих событий все прошлые видятся героическими: по крайней мере, имелись цели, происходило движение. Происходит фетишизация прошлого (будь то фашизм, война, послевоенное время). Бодрийар полагает, что она сродни фрейдовской теории фетишизма. Эта травма (утрата референтов) подобна обнаружению ребенком различия полов. Происходит фетишизация какого-либо объекта, имеющая целью утаить это непереносимое открытие, причем таким объектом чаще всего становится тот, который предшествовал ранящему открытию.

Точно так же и фетишизируемая история непосредственно предшествует нашей ирреферентной эпохе. "История, - пишет Бодрийар, - осуществляет свое триумфальное вхождение в кино в качестве посмертной (понятие "исторический" подвергается той же участи: "исторические" момент, памятник, съезд, фигура уже самим этим определяются как допотопные). Ее повторное введение не имееет ценности осознания. Но лишь ностальгии по утраченному референту. Это не значит, будто история никогда не появлялась в кино как великая эпоха, как актуальный процесс, как восстание, а не как воскрешение. В "реальном", как и в кино, история была, но ее уже больше нет.

История, которой мы располагаем сегодня (как раз потому, что она захвачена нами), имеет не больше отношения к "исторической реальности", чем современная живопись к классическому изображению реальности. Новый способ изображения представляет собой взывание к похожести, но в то же время и явное подтверждение исчезновения объектов в самом их представлении - гиперреальное. Предметы здесь, в некотором роде, блещут гиперподобием (как история в современном кино), что делает их ни на что не похожими, разве что на пустой образ подобия. На пустую форму представления". Что же происходит с кино? Траектория его развития, по мнению Бодрийара, пролегает от наиболее фантастического или мифического к реалистическому и гиперреалистическому.

"Ни одна культура не рассматривала знаки столь наивно, параноидально, пуритански и террористично, как кино с его нынешними стремлениями все больше и больше и с максимальным совершенством приблизиться к абсолютной реальности, с его банальностью, с его правдоподобием, с его "голой очевидностью, с его занудством и в то же время с его заносчивостью, с его претензией быть реальным, непосредственным, неозначенным, что является совершенно безумным замыслом. [...] Одновременно с этим стремлением к абсолютному совпадению с реальным кино приближается также к абсолютному совпадению с самим собой - и в этом нет противоречия: это и есть определение гиперреального. Гипотипизация и зрелищность.

Кино плагиаторствует у самого себя, вновь и вновь тиражируется, переделывает свою классику, реактивирует свои мифы, переделывает немое кино таким образом, что оно становится более совершенным, нежели изначальное немое кино и т.п.: все это закономерно, кино заворожено самим собой как утраченным объектом, в точности так, как оно (и мы тоже) заворожены реальным как исчезнувшим референтом". В конце данной главы Бодрийар вновь возвращается к теме истории.

"История, - пишет он, - была могучим мифом, последним великим мифом вместе с бессознательным. Это тот самый миф, который поддерживал одновременно возможность "объективной" связности причин и событий и возможность нарративной связности дискурса. Век истории - это также и век романа, если можно так выразиться. Именно сказочность, мифическая энергия события или рассказа, похоже, всегда утрачиваются с самого начала.

Позади перформативной и демонстративной логики - одержимость исторической верностью, [...] эта негативная верность одержима материальностью прошлого, настоящего, такой-то сцены прошлого или настоящего, реставрацией абсолютного симулякра прошлого или настоящего, заменившая собой все другие ценности - к этому причастны все мы, и здесь ничего не изменишь.

Поскольку само кино внесло свой вклад в исчезновение истории, в пришествие архива. Фотография и кино внесли громадный вклад в секуляризацию истории, в фиксирование ее в визуальной, "объективной" форме взамен мифам, которые ее пронизывали". Следующий блок глав книги "С.и С.": "Эффект Бобура, имплозия и устрашение", "Гипермаркет и гипертовар", "Имплозия смысла в средствах информации", "Реклама абсолютная, реклама нулевая", "Эффект Бобура" и "Гипермаркет и гипертовар" - посвящены анализу феномена гигантских культурных (Центр Бобур) и торговых универсумов, чудовищных механизмов эры симуляции, в которых происходит непрерывное потребление - товаров, услуг, культуры. "Совершенно безотносительно традиционных заведений столицы Гипермаркет, или Бобур - "Гипермаркет культуры" - уже представляет собой модель целой будущей формы контролируемой социализации: скопление в одном гомогенном пространстве-времени всех разрозненных функций социального тела и жизни (работа, развлечение, медиа, культура), переписывание всех противоречивых тенденций в терминах интегрированных кругооборотов.

Пространство-время целой операциональной симуляции социальной жизни. Для этого необходимо, чтобы потребительская масса была эквивалентна или гомологична массе продуктов. Именно противоборство и слияние этих двух масс действуют в гипермаркете такого уровня, как Бобур, представляющем собой нечто совершенно отличное от традиционных культурных сооружений (музеев, галерей, библиотек, домов культуры и т.п.).

Именно здесь вырабатывается та критическая масса, сверх которой товар становится гипертоваром, а культура - гиперкультурой, то есть связанной более не с различными обменами или определенными потребностями, но с определенного рода тотальным антропометрическим универсумом, или замкнутой цепью, по которой пробегает импульс от отрезка к отрезку [...].

Вот что являет нам гипермаркет - гиперреальность товара, и то же являет нам Бобур: гиперреальность культуры". Перенасыщение, перешагивание за критическую массу грозят имплозией - взрывом изнутри. "Ниспровержение, насильственное разрушение - это то, что отвечает определенному способу производства. Универсуму сетей, комбинаторики, потоков соответствуют реверсия и имплозия. То же происходит и с учреждениями, Государством, властью и т.п. Мечта узреть все это взрывающимся за счет противоречий - не более, чем мечта. То, что происходит в действительности, - это то, что учреждения имплозируют сами собой, за счет разветвлений, обратной запитки, чрезмерно развитых циклов контроля. Имплозирует власть, это и есть ее нынешний способ исчезновения. [...]

Сегодня появляется совершенно иной тип насилия, который неизвестно как изучать, поскольку он выпадает из традиционной схемы эксплозивного насилия: имплозивное насилие, которое является не результатом расширения системы, но ее перенасыщения и сжатия, как это происходит в звездных системах". Нечто подобное, полагает Бодрийар, происходит и в информационной сфере. "Мы находимся во вселенной, в которой становится все больше и больше информации и все меньше и меньше смысла".

По этому поводу он выдвигает три гипотезы: 1) Либо информация продуцирует смысл, но оказывается неспособной компенсировать жестокую потерю сигнификации во всех областях. Поглощение, утрачивание смысла происходит быстрее, чем его инъецирование. 2) Либо информация вообще ничего общего не имеет с сигнификацией, относясь к совершенно иному порядку, внешнему по отношению к смыслу и его циркуляции. Такова, в частности, гипотеза Шеннона - существование чисто инструменталистской сферы информации, технического средства, не предполагающего никакого конечного смысла и представляющего собой нечто вроде кода. 3) Либо, напротив, между ними существует жесткая и необходимая корреляция в той мере, в какой информация прямо разрушает или нейтрализует смысл и сигнификацию.

Тем самым оказывается, что утрата смысла напрямую связана с растворяющим, разубеждающим действием информации, средств информации и средств массовой информации. Эта последняя гипотеза, хотя и наиболее интересна, однако идет вразрез с общепринятым мнением, поскольку социализация повсеместно измеряется именно количеством получаемой информации. И тот, кто уклоняется каким-либо образом от получения информации, полагается асоциальным.

"Информация повсеместно призвана производить все ускоряющееся циркулирование смысла, прибавочную стоимость смысла, аналогичную той, которая имеет место в экономике, и получаемой в результате обращения капитала. Информация полагается создательницей коммуникации, и даже в случае чрезмерных затрат общий консенсус требует, чтобы в итоге был излишек смысла, который впоследствии перераспределится во всех прорехах социального - точно так же, как консенсус требует, чтобы материальное производство, несмотря на функциональные расстройства и нерациональности, выливалось в прирост богатства. Мы все причастны к этому мифу.

Это суть альфа и омега нашей современности, без которых было бы подорвано доверие к нашей социальной организации. И, однако, факт состоит в том, что оно-таки подорвано, причем именно по этой самой причине. Поскольку там, где, как мы полагаем, информация производит смысл, происходит обратное. Информация пожирает свои собственные содержания. Она пожирает коммуникацию и социальное". Бодрийар выделяет две причины, по которым это происходит. Во-первых, потому, что информация, вместо того, чтобы побуждать к коммуникации, занимается ее разыгрыванием.

То же и в отношении смысла - информация не производит смысл, а разыгрывает его. И здесь опять-таки имеет место гигантский процесс симуляции. Происходит замыкание процесса - это процесс симуляции, гиперреальный процесс. "Гиперреальность коммуникации и смысла. Более реальное, чем само реальное - вот таким образом оно и упраздняется". Во-вторых, позади этой увлеченной игры в коммуникацию масс-медиа, информация энергично осуществляют деструктурацию социального. "Информация разлагает смысл, разлагает социальное, превращает их в некую туманность, [...] обреченную на тотальную энтропию. Здесь мы говорим об информации лишь в социальном регистре коммуникации.

Было бы уместным выдвинуть обратную гипотезу: ИНФОРМАЦИЯ = ЭНТРОПИЯ. Например: информация либо знание, которые можно иметь о некоторой системе или некотором событии, уже представляет собой форму нейтрализации и энтропии этой системы (это относится ко всем наукам вообще и к гуманитарным и социальным наукам в частности). Информация, в которую превращается или при помощи которой распространяется некоторое событие, уже представляет собой деградированную форму этого события".

Средства массовой информации осуществляют, таким образом, не социализацию, но, напротив, "имплозию социального в массах", которая представляет собой не что иное, как расширение до макроскопического уровня имплозии смысла, осуществляющейся на микроскопическом уровне, уровне знака. Последнюю Бодрийар предлагает анализировать, отталкиваясь от формулы Мак-Люэна "medium is message" - "средство есть сообщение" . Речь, по Бодрийару, идет о том, что все смысловые содержания абсорбированы в одну "единствующую" доминирующую форму средства. Независимо от содержаний только средство создает событие. "Вне нейтрализации всех содержаний можно было вдохновить работать средство в его обычной форме и преобразовывать реальное, используя удар средства как формы.



Страницы: Первая | 1 | 2 | 3 | Следующая → | Последняя | Одной страницей


See also:
Новое
Похожие записи
  • Титльник и содержание
    Министерство образования Омской области БОУ ОО СПО «Омский колледж транспортного строительства» Специальность...
  • Теоретическое содержание
    Основные этапы развития литературно-критической мысли Девятнадцатый век В девятнадцатом веке литературоведение оформилось...
  • Теоретическое содержание (2)
    Тема 7. ПРОБЛЕМА РОДА И ЖАНРА В НАУКЕ О ЛИТЕРАТУРЕ* Большинство исследователей...

Комментарии закрыты.