Antichnost_vse_lektsiii

20 Февраль 2014 →

Античная философия. Лекции первой части семестра.

Лекция 1. Возникновение науки в Древней Греции: от мифа к логосу.

Миф – система общественных представлений, в которых силы природы персонифицированы в виде чувственно-наглядных образов. (Например: гром и молния — это буквально гнев Зевса, движение солнца по небу – это движение колесницы Аполлона, утренняя заря – это «розовоперстая» Эос — богиня утренней зари. От Астрея Эос родила ветры — Борея, Зефира и Нота, а также звезды. Утром она выезжает на колеснице, запряженной двумя конями (вариант: летит на белых крыльях), возвещая появление своего брата Гелиоса. За то, что Эос разделила ложе с Аресом, Афродита отомстила ей, вселив в нее любовь к красивым юношам. Эос похитила Титона, прекрасного сына троянского царя Лаомедонта, и родила от него Мемнона. Эос вымолила у Зевса бессмертие для Титона, но забыла попросить для него вечную молодость. Титон стал дряхлым, неумирающим старцем, и Эос превратила его в цикаду. Когда Мемнон был убит Ахиллом под Троей, Эос похоронила сына и постоянно оплакивала его, роняя на землю обильные слезы (утреннюю росу). Эос изображали юной женщиной с длинными волнистыми волосами, в розовом одеянии.

Буквальное значение слова слова «миф» (mythos) — «предание, рассказ». Люди пересказывают друг другу мифы совсем не для того, чтобы дать именно объяснение природных явлений. Необходимость в объяснении чего-либо возникает только тогда, когда человеку что-то непонятно. Чтобы объяснять что-то нужно видеть загадочность зари или грома. Эти явления настолько привычны, что не вызывают удивления или вопросов о невидимых механизмах, управляющих их поведением. Разве вызывает удивление почему мы чувствуем холодок, дуя на ладонь?  Нам знаком этот факт, но удивление у нас вызовет скорее то, почему это кажется кому-то загадочным. Поэтому крылатая Эос – это не способ объяснения зари, а скорее художественное представление привычного явления. Проще говоря, это придумывается для красоты, а не для того, чтобы объяснить то, что все видели тысячу раз. Поэтому нет необходимости примирять противоречащие версии мифов, как нет требования подобрать единственную верную рифму к слову «любовь». Человек последующих эпох, каждый из нас, уже не верит в истинность содержания мифа, поэтому для нас это превращается в сказку.

Другая важная функция мифа – это оправдание власти одних людей над другими. Миф, как выражаются ученые, санкционирует наличные социальные отношения. Приведу пример гораздо менее красивого мифа жителей островов Тихого океана. Жили под землей собака, свинья, игуана и крокодил. Из дыры входит игуана и садится на ветку. Потом выходит собака и свинья. Собака съедает нечитый плод, и свинья стыдит собаку как грубую и неотесанную, которая отныне будет подчиняться свинье. Смысл этого незатейливого мифа аборигенов островов Тихого Океана в оправдании превосходства тотема (животного-прародителя) одного рода, а, значит, и в санкционировании социального неравенства родов. И здесь мы не имеем дело с объяснением социального неравенства, потому что неравенство подразумевается как самоочевидное, представляемое через то, что низшие едят нечистую еду. Для современного человека такую же функцию выполняет дорогая одежда или телефон, современный вариант того же мифологического мышления. Редко кто из нас свободен от предубеждения что плохо одетый человек груб и неотесан как та самая собака из мифа жителей Полинезии. Греческие мифы тоже подразумевают, что цари происходят непосредственно от богов и героев, поэтому имеют высшее право повелевать своими народами. Царь Леонид считал себя правнуком Геракла в двадцатом поколении, Гиппократ восемнадцатое поколение Асклепия, сына Аполлона и т.д.

Творчество Гомера и Гесиода систематизирует разрозненные верования античных греков. Гомер говорит об «Океане, котоый всем прародитель», Гесиод в «Теогонии» (происхождение богов) говорит о первоначальном хаосе, из которого возникли Гея – земля и Уран – небо. Так или иначе общей чертой мифологического мышления является акцент на происхождении видимого мира (той же земли и неба), понимаемом как буквальное порождение во времени. Все природные явления порождены каким-либо богом и теперь существуют в известном нам виде.

С первого же шага научное мышление резко противопоставляет себя мифологическим представлениям. Имеет место четкая граница, вплоть до того, что можно назвать имя первого ученого. Если миф описывает откуда родились земля и небо, ветер и звезды, то ученый интересуется совсем другим вопросом – что собой представляют земля и небо, вода и воздух. Вопрос о первоначале вещей сменяется на вопрос о первопричине, о том что сохраняется неизменным во всех превращениях предметов друг в друга. Просто говоря, миф говорит о том, откуда взялись все природные силы, в буквальном смысле слова — кто именно их родил. Ветры, как было сказано, это дети многострадальной Эос. Что собой представляет этот самый ветер, миф даже и не собирается объяснять, да и в самом деле, кому это непонятно. Как ни странно, находятся люди, которым непонятно, что такое ветер, кто бы там его ни родил. Эти люди и есть ученые, которые задают вопрос о том, что же такое ветер, а не откуда он взялся. Какова первопричина ветра или тепла, огня или воды, что обнаруживается общего во всех вещах окружающего нас мира. 

Вдумайтесь в то, что представляет собой научное объяснение, к которому нас приучило наше довольно долгое образование. Пусть даже формулировка покажется слабоумной, но объяснение подразумевает, что много разных вещей логически выводятся из какого-то одного принципа. Принцип не является отцом или матерью производных от него вещей, он именно логическая причина, или, как формулируют это философы, первопричина всего. Ученый хочет знать что-то одно вместо милииона всякого разного, и это обаяние научного знания знакомо любому школьнику, выводящему одну формулу из другой. Ученые ищут такую первопричину, из которой можно было бы вывести все.  Только представте на секунду, что вы станете обладателем формулы, из которой можно будет выводить все, о чем только может спросить ваш преподаватель по физике. Эта предполагаемая неизменная первопричина продолжает действовать здесь и сейчас, в каждом из внешне непохожих предметов. Это фундаментальное отличие научного понятия первопричины от мифологического. 

Фалес из Милета вводит понятие АРХЭ (arhe) – первоначало, и говорит что общим во всех вещах является ВОДА. Это не значит, что книги или стены – это та же самая вода, которая льется из крана. Аристотель понимает дело так, что Фалес обращает внимание на необходимость воды для жизни всех организмов, и что высыхание гибельно. Также вода зримо переходит из одного агрегатного состояния в другое – и лед совсем не похож на пар, но в сути это остается одним и тем же веществом. Предположение Фалеса слишком смелое, если не сказать фантастическое. Но первый ученый совсем не был мечтателем. Он изобрел способ измерения высоты пирамиды с помошью измерения отбрасываемой тени, предсказав засушливый год он скупил оливковое масло и выгодно его перепродал (в другом варианте – предсказав урожайный год скупил все маслодавильни). И, наконец, он предсказал солнечное затмение, опираясь на наблюдения вавилонских астрономов, чем завоевал исключительный авторитет у сограждан. Главное заключается в том, что Фалес уже мыслит совсем по-другому – он пытается найти ОБЪЯСНЕНИЕ взаимных превращений вещей друг в друга, и это совсем не действие каких-то исторических богов в ушедшей истории. Фалес говорит, что «все наполнено богами» имея в виду то, что вся материя проникнута живым творческим началом, заставляющем вещи рождаться и разрушаться в недра общей прародительной причины – воды. Фалес говорил про магнит, что он имеет душу, поскольку он активен в отношении притягиваемых металлов.

Анаксимандр вступает в спор с предшественником, полагая, что первоначалом всех вещей не может быть одна из этих самых вещей. В самом деле, вода превращается в пар, пар выпадает дождем, последний питает растения, которые превращаются в землю. Почему можно из круговорота вещей выделять одну и назначать главной – ведь циклическая цепочка нигде не содержит разрывов. Анаксимандр считает, что АРХЭ должно быть абстрактным, не совпадающим ни с одним из телесных веществ. Он называет абстрактное первоначало АПЕЙРОН (a peiron), буквально – беспредельное. Нужно понять что он имеет в виду. Беспредельность подразумевается не только пространственная, но, главным образом, качественная. Совершенно точно, что Анаксимандр понимает апейрон как тело, но не имеющее свойств. Он описывает первоначало только через отрицание – «непроизошедшее, негибнущее». Буквально – каждая из вещей становится собой через обретение свойств, то есть через ограничение беспредельного. Апейрон порождает теплое и холодное, из смешения которых появляется вода, действительно питающая все вещи, но существующая наряду с ними. Строго говоря, Анаксимандр добавляет к схеме Фалеса своеобразную подоснову, но оставляет учение о воде как своего рода принципе и законе изменяющихся состояний вещей. 

Анаксимандр очень правдоподобно представлял себе эволюцию – по мере высыхания океана организмы переселяются на сушу, и по мере развития вселенной в дальнейшем ее ждет неизбежная гибель, обращение в исходное бескачественное первоначало. Примеры таких циклов можно видеть и в мини-модели рождения и гибели вещей: «Из чего произошли все вещи, в это они, погибая, обращаются по требованию правды, ибо им приходится в определенном порядке времени потерпеть за неправду кару и возмездие».  Анаксимандр делает шаг от конкретного представления первопричины — воды, к абстрактному научному понятию, но вместе с этим теряет важные преимущества теории Фалеса. Вода превращалась в пар и лед, это было видно и понятно, а вот что заставляет апейрон как действующую причину выделять теплое и холодное, оставалось совершенной загадкой. У него нет свойств, а значит что же заставляет его двигаться в направлении обретения противоположных свойств?

На это вопрос дает ответ следующий философ милетской школы — Анаксимен: «Как душа наша, будучи воздухом, сдерживает нас, так и дух и воздух охватывает весь мир». Первоначалом Анаксимен называет воздух. На первый взгляд этот мыслитель делает шаг назад в интеллектуальном движении, намеченном Фалесом и Анаксимандром. Апейрон как научное понятие кажется более подходящим кандидатом на роль всеобщего объяснительного принципа. Вещи приобретают свойства и теряют, значит их подоснова сама по себе безкачественна. Анаксимен отчасти сохраняет эту интеллектуальную доминанту, поскольку воздух им рассматривается тоже как апейрон, то есть беспредельное Анаксимандра.   Воздух есть своего рода самая простая, по существу лишенная качеств субстанция. У него нет цвета и запаха, вкуса или твердости, подобной твердости обычных вещей. Но воздух по сравнению с апейроном Анаксимандра имеет то теоретическое преимущество, что в его отношении уже можно едва ли не экспериментально демонстрировать возможности взаимопревращений. Анаксимен предлагает теоретическую модель в учении о разрежении и сгущении. Воздух, если его сжать, например проталкивая сомкнутыми губами дуя на ладонь, дает ощущение холода, тогда как разрежённый воздух, выпускаемый через широко открытый рот, дает ощущение тепла. Как безкачественный апейрон мог выделять из себя качественные противоположности теплого и холодного оставалось абсолютно необъяснимым, тогда как воздух, поставленный на место первоначала, превращался в тепло и холод вполне физически зримо. 

Прямая физическая ошибочность этой теории очевидна: если воздух разряжать, то его температура будет как раз падать, а сдавливание воздуха повышает тепло. Но это может быть выяснено только в эксперименте, а мыслители милетской школы руководствовались чистым умозрением. Важно другое. Трое первых же представителей научной мысли Греции определили общий мотив научной мысли вплоть до сегодняшнего дня. Предметом поиска исследователя должен быть специальный объяснительный принцип, единый для всех феноменов в окружающем мире. И этот принцип, в отличии от первоначала мифологии, должен обнаруживаться не когда-то в прошлом, а прямо сейчас, в превращении воды в пар, рождении и смерти людей и смене времен года. Ученые спорят именно о том каким именно должен быть этот принцип, волна или частица, вода или воздух, но ими руководит общий импульс на поиск того, что мы назвали бы научным законом, теоретическим представлением, объясняющем все процессы мира. Все три мыслителя из Милета ищут вещественную первооснову, вещество, из которого должны состоять все вещи. Таким образом, первые ученые рассматривают природу как самостоятельную силу, управляемую имманентными, как выражаются философы, причинами, без обращения к причинам гетеромным (порождающим), которые были объектом описания мифологии. Первых ученых называют часто «фисиологи», от греческого слова фюсис - природа, имея в виду, что природа ими рассматривается как самодостаточная и без обращения к внешним, божественным силам. Фалес доказывает теорему о равенстве углов равнобедренного треугольника.

Северным соседом милетцев был греческий город Эфес, расположенный в прекрасной гавани, ныне занесенной землей на многие километры. Гераклит эфесский прославился своими парадоксальными суждениями, которые, тем не менее, имеют прямое отношение к эволюции науки. Придется коснуться вздорного нрава Гераклита. Гераклит — аристократ и ненавидит народ, хотя, возможно, и не только народ: «лучшие люди одно предпочитают всему: вечную славу бренным вещам, а большинство обжирается как скоты». Пифагора обзывает «изобретателем надувательства» и предводителем мошенников. Поэтов тоже не жалует: «многознание уму не научает, а не то научило бы Гесиода и Пифагора, равно как Ксенофана с Гекатеем».

Гераклит называет первоначалом огонь, в своей манере загадочно описывает его как «нужду и избыток». Как ни трудно понять Гераклита, все же понятно, что имеется в виду не только вещество, которое интересовало милетцев. Гераклит говорит о «логосе» — законе, который «всем через все управляет». Что отстается неизменным в каждом природном изменении? 

Гераклит постоянно и даже заунывно напоминает о беспрерывной текучести всего сущего: panta rei —все течет. Важный акцент Гераклита — что все течет без остановки: «холодное теплеет, теплое холодеет, влажное высыхает, сухое увлажняется». Он явно имеет в виду, что нельзя сказать что у вещи есть какое-то свойство, поскольку она теряет его в тот же самый миг, как мы назовем это свойство: «одно и то же в нас живое и мертвое, бодрствующее и спящее, молодое и старое. Ведь это, изменившись, есть то, и обратное, то, изменившись, есть это».  То есть если что-то есть, то его в этот же самый миг нет. Не в следующий момент времени, а именно в тот же самый момент свойство присутствует и не присутствует в какой-либо вещи: «в одну и ту же реку вступаем и не вступаем, существуем и не существуем. » В профанной формулировке всем известен это афоризм: «В одну реку нельзя войти дважды», поскольку река всегда меняется и второй раз в реке катятся уже другие воды, и значит река другая. Гераклит имеет в виду не это, он явно противоречит здравому смыслу, утверждая, что в одну реку нельзя ступить и единожды. В одну реку мы вступаем и не вступаем, и уточнение, которое дается, не оставляет сомнений что он говорит именно это: в один и тот же миг мы существуем и не существуем. Проще говоря, мы и живы и мертвы.

Гераклит указывает, что мир состоит из противоположностей - теплого и холодного, сухого и влажного, живого и мертвого. Каждая из противоположностей предполагает другую, по существу они оказываются едины. Это положение получило название «тождества противоположностей». Гераклит называет это в своем загадочном стиле «гармонией лиры и лука». Одинаковая форма и разная цель — музыка и наслаждение для лиры и война и смерть для лука. Гераклит считает, что мудрость заключается в том, чтобы видеть единство противоположностей: «мудрость в том, чтобы знать все как одно». Противоположности переходят друг в друга, или даже хуже того, в одно и то же время присутствуют в каждой вещи, и борьба этих противоположностей есть неостановимая война,— polemos, или тот самый огонь, который есть самый точный образ мира по Гераклиту. Гераклит считает эту войну - огонь мировым законом, по-гречески называя его «логос», который «всем через все управляет». «Война, — говорит Гераклит,— отец всего, царь всего».  Взгляд Гераклита сильно отличается от взглядов соседей из Милета. Предмет его внимания вовсе не вещество, тождественное во всех превращениях, а сам закон изменения. В фундаменте мира, таким образом, не какое то вещество, хотя бы самое быстрое и изменчивое, как огонь, а закон изменения, который останется и после уничтожения всех вещей. «Этот космос, один и тот же для всего существующего, не создал никакой Бог и никакой человек, но всегда он был, есть и будет вечно живым огнем, мерами возгорающим и мерами затухающим».

Все сказанное было бы вполне приемлемым, если бы не следствия, извлекаемые из учения Гераклита. Если все меняется без остановки, то вещи имеют противоположные свойства одновременно: одно и то же в нас живое и мертвое, бодрствующее и спящее. Гераклит явно имеет в виду что не вначале одно потом другое, а именно сразу: влажное высыхает сухое увлажняется, одно и то же дорога вверх и дорога вниз. Это означает пожалуй то, что мы только и делаем что ошибаемся, пытаясь назвать какие-либо свойства вещей, раз они меняются без остановки. Гераклита называют «плачущий философ», имея в виду его мрачный стиль изложения и нескрываемое призрение к людям: «рожденные жить, они обречены на смерть, да еще оставляют детей, чтобы родилась новая смерть». Его особенную манеру говорить загадками лучше показать примерами его высказываний.

В одну и ту же реку вступаем и не вступаем, существуем и не существуем. 

Лучшие люди одно предпочитают всему — вечную славу — бренным вещам, а остальные лишь обжираются как скоты. 

Рожденные жить, они обречены на смерть, да еще оставляют детей, чтобы родилась новая смерть. 

Логос — закон — который всем через все управляет. 

Война polemos — отец всего, царь всего. 

Panta rei. Все течет.

Мудрость в том, чтобы все знать как одно. 

Огонь — нужда и избыток.  

Этот космос, один и тот же для всего существующего, не созданный никем из богов, и никем из людей, будет вечно живым огнем, мерами возгорающим и мерами затухающим.

Смертные —безсмертны, безсмертные — смертны, смертью друг друга они живут и жизнью друг друга они умирают.

Холодное теплеет, теплое — холодеет, влажное — высыхает, сухое — увлажняется. 

Одно и то же в нас живопе и мертвое, бодрствующее и спящее, молодое и старое, ведь то, изменившись, есть это, и обратное, изменившись есть то.  

Лекция 2. Древнегреческая философия до Сократа. Демокрит и Софисты.

Учение Парменида о бытии довольно просто, если можно такое сказать о теории, допускающей только одну вещь. Существует только одна вещь, бытие как таковое, а ничего другого просто нет. Рассудите сами, помимо цветных вещей есть бесцветные, помимо честных людей есть нечестные, а вот в отношении существующих вещей или людей глупо утверждать, что рядом должны быть несуществующие вещи, поскольку несуществующие вещи это и есть то, что не существует, говоря попросту,  несуществующих вещей нет. Да и существующих вещей не так много, строго говоря, такая вещь вообще одна. Иначе между двумя такими вещами была бы граница, прослойка из пустоты, в которой закончилась бы одна вещь и еще не началась другая, но пустоты или небытия быть не может, значит, вещи не могут граничить друг с другом, как бы они ни казались нам отдельными, они суть одна продолжающаяся неразличимая вещь.

   

Учение Парменида о бытии или едином ставит под сомнение чувственное познание, или даже совсем отвергает подлинность того движущегося и множественного мира, который мы видим. Поэтому Парменида можно назвать первым философом, так как его внимание обращено на вопрос о том, каким образом можно познать природу. Ответ напрашивается сам собой – действительное устройство существующего можно понять только РАЗУМОМ, поскольку чувства только сбивают с толку. Парадоксы ученика Парменида, Зенона, убедительно показывают, что привычное представления о движении абсолютно самопротиворечивы. Приведу в пример одну из так называемых АПОРИЙ, безвыходных трудностей в прямом переводе. Апория называется «Дихотомия», то есть деление надвое. Для того, чтобы тело могло переместиться из точки А в точку В необходимо преодолеть середину разделяющего их отрезка. Но для того, чтобы достичь этой середины требуется прохождение середины этого половинного отрезка. Продолжая делить отрезок до бесконечности, как подразумевается привычным понятием пространства, мы убеждаемся, что теоретически тело не просто не может пройти бесконечное количество точек отрезка, но по существу дела оно не сможет сдвинуться с места, покинуть пункт А. Нужно правильно понимать суть противоречия – мы видим одно, но наши представления о пространстве не позволяют теоретически объяснить, как возможно то, что мы видим. Нужно делать выбор между чувственной видимостью и теоретической непротиворечивостью, и приоритет для ученого без всякого сомнения на стороне разума. То, что можно теоретически обосновать – и есть истина, действительность, несмотря на то, что представляется нашим чувствам. Эта позиция получила название рационализм.

РАЦИОНАЛИЗМ – это философское направление, признающее разум основой познания и поведения людей (от латинского ratio – разум). Ученые являются рационалистами, поскольку все чувственные данности они требуют обосновывать теоретически, выводом из оснований разума. Нельзя ссылаться на опытную очевидность, если ты не располагаешь рациональным объяснением, почему дело обстоит так, а не иначе. Философия Парменида, согласно которой существующим «по истине» является только ЕДИНОЕ, недвижимое, неделимое, неуничтожимое БЫТИЕ, оказывается совершенно непригодной для построения научной теории движения, попросту исключая возможность существования предмета физики. Обосновать возможность движения можно только изменив базовые теоретические постулаты. Парменид говорит о том, что небытия не существует, и с ним нельзя не согласиться. Однако следует ли из этого, что не существует пустоты, незаполненного пространства? Почему бы не допустить, что пустота не небытие, а своего рода бытие. 

Именно так поступает Демокрит. ДЕМОКРИТ утверждает, что существует пустота и заполняющие пустоту АТОМЫ – невидимые глазу частички, отличающиеся формой, размером, весом. АТОМ – это неделимая мельчайшая единица материи, неуничтожимая и невозникшая. Атомов бесконечное множество и они двигаются в пустоте по законам механики. Демокрит, таким образом, справляется сразу с двумя парадоксами Зенона. Материя делима не до бесконечности, значит деление все же существует, и движение возможно как перемещение в пустоте. Тела, видимые глазом, составлены из этих атомов, невидимых глазом и постигаемыми только РАЗУМОМ. Демокрит, таким образом, тоже рационалист, поскольку он обосновывает данные опыта с помощью теоретически допускаемых сущностей – атомов.

Демокрит, как философ-рационалист, также критикует чувственное восприятие за недостоверность. Он предлагает концепцию объяснения чувственного восприятия. Атомы, хаотически движущиеся в пустоте по закону РОКА (непреодолимой судьбы), образуют завихрения, и подобные атомы сцепляются с подобными, тяжелые атомы сбиваются в массу земли, более легкие, а значит и более быстрые атомы рассеиваются на перефирии, становясь воздухом. Человеческое тело также состоит из атомов, душа образована быстрыми и круглыми атомами огня, способными перемещаться по телу и приносить информацию от органов чувств разуму. Вот как выглядит восприятие с точки зрения Демокрита. Все видимые объекты испаряют атомы, которые воздействуют на наши чувства, возмущая движение души, атомов огня. По-существу нет ни запахов, какими мы себе их представляем, ни цветов, каких мы их видим, а есть только движение атомов, воздействующих на нас. Демокрит проводит различие между первичными и вторичными свойствами. Первичные свойства – это те, которые принадлежат телам на самом деле. Например, ФОРМА, ТЯЖЕСТЬ, ПЛОТНОСТЬ, ТВЕРДОСТЬ. Такие свойства как тепло и вкус, цвет или запах есть лишь результат воздействия атомов на наши органы чувств, и этих свойств нет в атомах, испускаемых телом. Эти атомы только круглые и тяжелые, но не цветные или сладкие. Демокрит видит несовершенство чувственного восприятия и требует познания природы на основаниях мышления.

Если мы приблизительно определили Парменида как идеалиста, поскольку мышление и бытие для него тождественны, то Демокрит уже без особенных оговорок может быть назван материалистом. Демокрит считает первичным атомарное бытие, а мышление как результат движения атомов огня в теле является вторичным и производным. Демокрит считает душу смертной и рассеиваемой после смерти. Демокрита прозвали «смеющимся философом» в противоположность «плачущему философу» Гераклиту. Прожив большую жизнь он был человеком жизнерадостного склада характера. Любопытно, как он познакомился с Протагором, который работал лесорубом и укладывал хворост в оптимальные с математической точки зрения вязанки, могу только догадываться, что это могло бы значить. Протагор в общих чертах заимствовал учение о восприятии, но выводы, которые он сделал, оказались настолько шокирующими, что можно говорить о первом кризисе в философии.

Софисты.

 

С одной стороны парадоксы Зенона породили сильное сомнение в том, что можно знать что-либо, не впадая в противоречие. Анализ понятия делимости и движения убеждал в немыслимости очевидного чувственного опыта. С другой стороны, открытие несоизмеримости в рамках пифагорейского учения о числе показало, что если диагональ квадрата невыразима целым числом, то учение о числовой подоснове бытия очевидно несостоятельно. И, наконец, учение о чувственном восприятии Демокрита уже не оставляло сомнений в том, что чувственное восприятие недостоверно. Раз чувства у всех разные, то вполне вероятно, нет общего для всех знания, на которое так оптимистично рассчитывали все ученые от Фалеса до Демокрита. А если уж совсем просто, то философских систем, каждая из которых учила о разном количестве первоначал, развелось столько, что резонно было задаться вопросом, а что из этого чушь? В пример приведу систему Эмпедокла, популярного и самовлюбленного мудреца, который собрав с миру по нитке, учил, что первостихий четыре, вода, воздух, огонь и земля, различению которых нас учат современные гороскопы. Четыре стихии-первоначала приводятся в движение любовью и враждой, двумя противоположными мировыми силами. 

Очевидно, пришла пора задуматься о том, чего стоят все теории, а заодно оценить способность человека вообще что-либо знать. От онтологии рассуждения смещаются в сторону гносеологии. Происходит очевидное пресыщение рассуждениями физиков и интерес смещается в сторону человека, оценки его познавательных возможностей. Само мышление теперь предмет исследования. Гуманитарные науки стали более популярными у целого поколения философов, которых принято обозначать как "софисты".  Многие учителя "мудрости" преподавали риторику, науку о том, как правильно и убедительно говорить, и эристику, искусство побеждать в спорах. Философ, бескорыстный искатель мудрости, как следует из смысла слова, сменился софистом, "sophistes" специалистом по мудрости. Возможно, он не претендовал на то, что нашел мудрость, но он мог научить убедительно говорить или скрывать слабые места своей аргументации, находить уязвимые пункты в словах противников, возможно даже прибегая к хитростям. Самый известный софист Протагор был высокооплачиваемым учителем и обучал одного юношу красноречию в суде, с договоренностью вернуть плату за обучение как только он выиграет первое свое дело. Но юноша, получив образование, в суд не спешил. Тогда Протагор подал на него в суд за неуплату, рассуждая, что если последний выиграет дело, то заплатит по договору, а если проиграет, то суд заставит выплатить долг по приговору. Такие шутки показывают, скажем так, сферу интересов софистов и круг их профессиональных обязанностей.

Софистика – философское движение в древнегреческой философии, которое принимало установку на отсутствие общей и обязательной истины. Своеобразной торговой маркой софистики стала максима Протагора «Человек есть мера всех вещей, существующих, что они существуют и несуществующих что они не существуют». Буквально Протагора нужно понимать так: если для одного человека ветер кажется холодным, а для другого теплым, то ветер таков, каким он кажется каждому человеку. Нет единственной верной картины действительности, есть только множество ощущений, разных у всех людей, для каждого из которых истина своя. Проще говоря, Протагор утверждает, что истин может быть много. Если человек ограничен только собственными чувствами при познании мира, то трудно понять, каков мир сам по себе, так как известными нам становятся только ОБРАЗЫ предметов, буквально по-гречески «эйдолоны». Демокрит различал среди чувственных свойств те, которые целиком субъективны, не принадлежат телам самим по себе, а порождаются устройством нашего тела. Таковы вкус, запах, восприятие цвета или тепла. В зависимости от состояния тела меняются и восприятия и никого не удивляет, что вода кажется холоднее или теплее в зависимости от состояния тела. Уставшему человеку ноша покажется тяжелее, а ведь на первый взгляд масса тела принадлежит к объективным свойствам. Протагор убедительно показывает, что все чувственные свойства целиком вторичны, и зависят от нашего устройства. Даже для одного человека истин относительно чего-либо бывает много, что уж говорить о всех людях. Протагор считает все свойства вещей, приписываемые объектам субъективными, то есть зависящими от субъекта. Но он претендует на большее – доказать, что   вещи именно таковы, как кажутся, а не просто другие, неизвестные нам.

Все свойства вещей, согласно софистам, появляются и исчезают только в отношениях с другими вещами. Например, человек может быть мужем или братом или отцом только в отношении жены, брата или сына соответственно. Если у человека нет детей, то отцом он быть не может. Можно быть высоким по отношению к низким и тяжелым по отношению к легким, но бессмысленно говорить о высокости самой по себе или о тяжелости вне контекста о том, о чем идет речь. Любая вещь обрастает свойствами, вступая в отношения с другими вещами, и теряет свойства, выходя из отношений. Можно, например, перестать быть мужем. Если это верно для отношений вещей, то наше восприятие объектов есть один из частных случаев такого рода отношений. Ветер ни холодный не теплый, пока никто не мерзнет, камень не легкий и не твердый, пока его не поднимают или не бьют им. Вещи становятся такими, как нам кажется в процессе восприятия, но не раньше. Истин столько же, сколько восприятий, и бессмысленно спорить об устройстве вселенной если она кажется кому-то единой, а другому делимой на атомы.

Основной тезис софистов – это утверждение о множестве равноправных истин. Или, придерживаясь определения истины как соответствия представления предмету, следует сказать, что истины попросту нет. Этот вывод подкрепляется двумя обстоятельствами. Первое. Все вещи находятся в процессе изменения и поэтому ничто не может быть высказано как раз и навсегда установленная истина. Тень Гераклита встает за этим утверждением: «Холодное теплеет, теплое холодеет, влажное высыхает, сухое увлажняется». «Одно и тоже в нас – живое и мертвое, бодрствующее и спящее, молодое и старое. Ведь это, изменившись, есть то, и обратное, изменившись, есть это». Второе. Все свойства вещей возникают в отношениях, поэтому нельзя говорить о том, что истинна та или иная точка зрения. Восприятие и есть последнее правило для определения истины.

Если истина у каждого своя, то следует уделять внимание не добыванию истины, а убеждению других людей в своей точке зрения. Софисты единодушны в том, что важна не истинность, а убедительность. Они становятся учителями красноречия и эристики (наука о правилах ведения спора). 

Лекция 3. Философская школа Сократа против софистов.

Сократ и Платон.

Софистика как интеллектуальное течение характеризуется принятием позиции, которую теперь принято обозначать как релятивизм. Буквальное значение релятивизма – это утверждение об относительности любого представления – не существует ничего «самого по себе» холодного или теплого, поскольку теплота и холод кажутся таковыми только тому, кто ощущает тепло либо холод. Простым выводом Протагоровского тезиса о том, что «человек есть мера всех вещей», является вывод о том, что каждый человек обладает своей истиной, и ни одна из точек зрения на «существование существующего и несуществование несуществующего» не может быть более правильной, чем точка зрения оппонента. Тезис о том, что истин много, столько, сколько людей, тождественен тезису о том, что ИСТИНЫ НЕТ. Истина, согласно определению, может быть только одна. Мы определяли истину как соответствие представления и объекта, поскольку объект либо обладает, либо не обладает данным свойством в одном отношении, то истинным из двух взаимно противоречащих представлений может быть только одно. Признание равной истинности всех взаимоисключающих представлений, мнений, утверждений, равносильно признанию невозможности истины как таковой. Релятивизм, таким образом, это гносеологическая позиция, согласно которой любая истина относительна, тогда как одна-единственная истина невозможна.

В отношении предшествующей натурфилософской традиции, начиная от Фалеса и вплоть до элеатов и Демокрита, софисты занимали резко скептическую позицию, отказываясь решать вопрос о том, каково первоначало – вода или воздух, число или апейрон.  Является ли солнце раскаленной глыбой, величиной с Пелопоннес, либо отверстием в небесном своде, пропускающей небесный огонь, размером не шире человеческой ступни,— все эти вопросы только морочат голову, потому что на них никогда нельзя будет найти ответа. Сама по себе релятивистская позиция в научном смысле безынтересна, поскольку, придя к заключению, что единая истина недостижима, философы могут поздравить себя с этим открытием и смело разойтись. Однако научно интересным оказывается обоснование утверждения о невозможности единой истины. Протагор, каким бы релятивистом он ни был, вынужден обосновывать свое убеждение в том, что никакое мнение не может считаться единственно истинным. Парадокс в том, что положение о невозможности истины само тестируется на истинность.

Основанием релятивизма выступает гносеологическая схема, согласно которой все знание человек получает из чувственного восприятия. Действительно, если признать единственным источником знания индивидуальное ощущение, то мы можем надеяться узнать истину только если на ощущения можно положиться. Но ощущения у всех разные, в каждом индивидуальном случае они зависят от состояния тела человека, от положения наблюдателя относительно объекта, от точки зрения, которую занимает человек в отношении воспринимаемого предмета. Вино кажется больному Сократу горьким, здоровому —сладким. Ну и как понять каково оно на вкус само по себе? Да никак, потому что этот самый вкус и есть наше ощущение и находится только в нас.  Для обычного человека и для сомелье на первый план в оценке вина выступают разные свойства, по существу разные вина могут показаться на один вкус профану. Если признать неискоренимую индивидуальность ощущений, то проблема истинности утверждения «снег бел» не покажется такой уж смехотворной. Не ходя далеко за примерами, эскимос способен отличать столько видов снега, что для него это выражение, пожалуй, было бы лишено смысла.

Говоря коротко, софисты убеждены что знание может браться только из ощущений, они последовательные сенсуалисты. Сенсуализм – это гносеологическая позиция, согласно которой все знание человек получает через чувственное восприятие. Протагор  заимствовал у своего учителя Демокрита схему, согласно которой человек воспринимает не сам предмет непосредственно, но лишь ОБРАЗ предмета, оставленный из индивидуальных человеческих ощущений. Даже если допустить, что чувства всех людей одинаковые, и мы достигаем соглашения в отношении того, что снег бел и лед тверд, все равно остается вопрос, в какой степени эти общие чувства представляют истинную картину реальности. Что если ощущения всех нас обманывают в одинаковой степени? Это может показаться надуманным поводом для сомнений, но вспомните как убедительно Зенон показал, что чувства не являются надежным свидетелем, ведь при внимательном теоретическом анализе движение и делимость оказываются невозможны, несмотря на то, что все мы видели движение и делили предметы. 

Если признать единственным источником знания чувства, то мир сам по себе, каким он выступает независимо от наших ощущений, оказывается непознаваем. Релятивизм обосновывается тем, что знание есть ощущение, а так как ощущения разные, то истина у каждого своя. Кстати, а чему тогда Протагор учит, раз каждый имеет свою истину? Дело в том, что мудрость заключается не в  том, чтобы достичь ИСТИННОГО знания, а в том, чтобы приобрести ПОЛЕЗНЫЕ мнения, которые будут приносить пользу тому, кто в них верит. Если вы верите, что живете в обществе равных возможностей, то любой сочтет вас дураком, но ваша вера может поможет вам стать президентом, и очевидное заблуждение окажется полезным.  Что врач делает лекарствами, то софист делает рассуждением. То что нам кажется злом совсем не обязательно исправлять, достаточно убедиться в том, что это зло есть ни что иное как добро.

Софист уверен, что не существует ЗНАНИЯ, а существует только полезное или вредное МНЕНИЕ. 

Истина и заблуждение, как мы уже условились, это СВОЙСТВО представлений. ЗНАНИЕМ в полном смысле этого слова мы назовем только ИСТИННОЕ МНЕНИЕ, поскольку называть знанием ошибочное представление было бы нарушением самого смысла слова знание (говоря о знании заблуждение исключается самим нашим словоупотреблением: «ты думаешь, что знаешь, тогда как на самом деле ты ошибаешься»).

Сократ ищет такого рода ИСТИННОГО МНЕНИЯ по хорошо, вроде бы, знакомым вопросам. Сократ также испытывает недоверие к натурфилософским спекуляциям, поскольку умозрительные построения никак нельзя проверить. Зато каждый носит с собой маленькую лабораторию, в которой содержатся его собственные представления о СПРАВЕДЛИВОСТИ, например. В диалоге “Евтидем” Сократ беседует о справедливости. Сократ показывает, что ответить на вопрос о том, что такое справедливость не так просто. Например, спрашивает Сократ, справедливо ли лгать и воровать? Евтидем решительно говорит, что и ложь и воровство несправедливы. Сократ возражает, разве не справедливо разграбление полководцами чужих земель? (Послевоенная контрибуция Германии мало кому из нас кажется несправедливой, тогда как это в прямом смысле военный грабеж). Или введение врага в заблуждение притворным бегством как в битве при Платее? Евтидем выужден уточнять, что по отношению к врагам ложь и воровство справедливы, но не по отношению к друзьям. Сократ спрашивает, справедливо ли если отец обманом подкладывает сыну лекарство в еду? А справедливо ли украсть оружие у друга, который замыслил самоубийство? Евтидем опять вводит уточнение – что справедливым является то, что во благо нашим друзьям. И тут Сократ настаивает на том, что неизвестно, что есть благо. Даже здоровье может обернуться во зло, ведь нездоровых не берут в армию.

Важно понять суть метода Сократа – с помощью рассмотрения ЧАСТНЫХ примеров он пытается получить ОБЩЕЕ определение справедливости, мужества, красоты. Такой метод носит название индуктивного метода – восхождения от рассмотрения частных случаев к общим заключениям. Знаменитое «повивальное искусство» Сократа, или Майевтика основывается на том, чтобы найти такое общее, которое будет соблюдаться для всех частных случаев. Во всех частных случаях человеческих поступков по отношению друг к другу мы ищем что такое СПРАВЕДЛИВОСТЬ САМА ПО СЕБЕ. Что такое КРАСОТА САМА ПО СЕБЕ, ДОБРО, МУЖЕСТВО, ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ? В  первую очередь они интересуют нас именно как ОБЩИЕ ПОНЯТИЯ, которые позволяют нам определять, является ли этот частный поступок справедливым, или этот предмет красивым. Сократ интересует вовсе не то, является ли случай обманного отступления проявлением мужества, он ищет определения мужества самого по себе. Что такое это самое загадочное общее понятие мужества самого по себе? Где оно находится? Он выспрашивает у своих собеседников то, что они ЗНАЮТ, значит понятие о мужестве самом по себе находятся у них в сознании. 

Поэтому определение знания, как с точки зрения Сократа, так и вообще с точки зрения науки, будет выглядеть приблизительно так. Знание – это ПОНЯТИЕ, отражающее общие, родовые черты предмета.

Дельфийский оракул о мудрости Сократа. В ответ на вопрос «кто мудрейший среди эллинов» дельфийский оракул якобы называет имя Сократа. В ответ насмешникам, которые указывают, что Сократ утверждает, что-де ничего не знает, Сократ отвечает, что он знает хотя бы это, тогда как остальные и этого не знают. 

Я знаю, что ничего не знаю, знаменитый афоризм-парадокс Сократа. 

Знание же о справедливости с точки зрения Сократа вынудит человека поступать справедливо. В самом деле, если ты знаешь как поступить ЛУЧШЕ, то кажется явным противоречием, если ты сделаешь плохое. Те кто поступает дурно, с точки зрения Сократа просто не знают что такое хорошо, или забыли об этом под действием сиюминутных слабостей, интересов, продиктованных телесными потребностями.   А знание о том, в чем состоит добро, или благо – заставит поступать в соответствии с тем, что есть БЛАГО САМО ПО СЕБЕ.

Образ философа представлен в комедии Аристофана. В комедии «Облака» философ представлен занятым бессмысленными вопросами. Он лежит в гамаке, который называется  «мыслильня», и спорит сам с собой о том, передом или задом жужжит комар. По легенде, зрители в театре оборачивались, чтобы посмотреть на Сократа, зрителям по простодушию казалось что именно его образ представлен на сцене. Сократ, как рассказывают, встал, чтобы всем было удобно его видеть. Сократ осужден приговором афинского суда.  Обвинение в нечестии и развращении юношества, введение новых божеств. Сократа казнят.

Платон – ученик Сократа, поскольку сам Сократ ничего не писал, систематизировал его взгляды в своих произведениях, написанных в форме диалогов. Трудно провести границу между действительным Сократом и Сократом Платона, но собственного философского значения это не  имеет. Общая установка учителя сохраняется Платоном – Знание, которое может быть названо знанием – это ОБЩЕЕ ПОНЯТИЕ. Причем не обязательно речь должна идти о возвышенных понятиях добра, справедливости или мужества. Возьмем такие понятия как собака, лошадь, или ягода. Очевидно, что разным собакам – самым разным по виду – волкодавам и болонкам общим является само ПОНЯТИЕ собаки, и мы скажем, что знаем что такое собака, если сумеем опеделить собаку ВООБЩЕ. Что обще всем собакам? Или всем лошадям? В отношении вещей справедлива максима «все течет, все изменяется»,  так что остается неизменным в отношении изменяющихся собак, лошадей, треугольников? Единственно неизменным остается само ПОНЯТИЕ собаки или лошади, а уж тем более треугольника. Если вещи постоянно меняются, то во всяком случае остается неизменным то, что ОПРЕДЕЛЯЕТ ЭТУ ВЕЩЬ как таковую. Буквально – велосипед перестанет быть велосипедом, если у него появится мотор, который будет крутить педали за человека. Также мотоцикл со сломанным приводом на время ремонта становится самокатом. Треугольник перестанет быть треугольником, если обретет еще один угол. Вещи продолжают быть самими собой, пока они сохраняют свою СУЩНОСТЬ, которая и определяет вещь как таковую. Причем если предмет может менять свою сущность, велосипед превращается в мопед при появлении мотора, а мотоцикл в самокат при сломанном моторе, то сущность не меняется, велосипед при всех прогрессивных новациях будет оставаться на мышечной тяге.

Сущность – это набор признаков, который определяет видовую принадлежность предмета, это набор общих признаков, которым должен соответствовать предмет, чтобы быть, тем, что он есть.

Причем если многим велосипедам остается общим набор признаков, то же верно в отношении мотоциклов, но и для того и для другого есть еще более общая сущность – транспортное средство, как его определяет ГАИ. Можно построить пирамиду, в которой все понятия будут выстраиваться от самых простых к самым общим. 

Все предметы делятся на 

Неодушевленные и живые, последние делятся на

Нечувствующие (растения, одноклеточные) и чувствующие, последние делятся

Неразумных (животные) и разумных, которых мы разделим на

Варваров и греков, последних мы поделим на

Неафинян и афинян, тогда как среди афинян мы найдем 

Неграждан (женщины, пэрики) и граждан, в том числе Сократа и Платона.

Это, если так можно выразиться, онтологическая пирамида, это естественные виды и роды, на которые делятся вещи вне зависимости, что мы о них знаем или не знаем. Но ПОЗНАНИЕ, которое должно иметь дело с общим, существенным, должно быть выражено в понятии, которое соответствует каждой из ступеней этой сложной пирамиды. Понятия тоже образуют пирамиду буквально в соответствии со ступеньками онтологической лестницы.

Понятие – это мысль, в которой закреплены общие для вида признаки.

Лекция 4. Идеализм Платона. 

Платон, пожалуй, самый известный ученик Сократа. Изложил свое учение от имени учителя в диалогах, ранние из которых посвящены привычной сократической тематике — поиску общих понятий справедливости, мужества или красоты. Платон, как и Сократ, озабочен опровержением софистов. Не боясь упростить дело, можно сказать, что Платон доказывает, что истина может быть только одна. Так же как учитель, Платон убежден, что достичь истины можно только обратившись у собственной душе, или даже лучшей ее части, к уму. Главное препятствие на пути познания — это порабощенность души чувствами, восприятими. Платон и Сократ вынуждены согласиться с софистами в том, что если единственным источником знания признать ощущения, то знания, которое заслуживало бы называться знанием, достичь невозможно. Чувства переменчивы и индивидуальны и свидетельствуют только о состоянии нашего тела. Даже если чувства показывали бы нам вещи такими, как они есть, то и в этом случае вещи оказались бы настолько неискоренимо непостоянными, что противоречие было бы единственным возможным способом описать их. Как и поступал, по всей видимости, Гераклит, описывая вещи только в переходе от одного состояния к противоположному: "Одно и то же в нас — живое и мертвое, бодрствующее и спящее, молодое и старое. Ведь это, изменившись, есть то, и обратно, то, изменившись, есть это" (обратите внимание, не попеременно а именно одновременно!)

из конспекта переписываю подряд

Знание, как Сократ выявляет в диалоге с Тиэтетом, не может происходить только из чувственного восприятия. На то есть две причины, которые, по существу, одна и та же причина. Во-первых вещи все время текут и изменяются, а во-вторых, наши чувства тоже меняются и скорее свидетельствуют о состоянии нашего тела, но не окружающего мира. Как поэтично выражается Платон: «что всегда бывает, но никогда ни есть», заполняет мир нашего чувственного опыта и делает нашу жизнь сплошным переживанием несуществования. Все, что происходит из чувственного восприятия, то есть то, с чем знакомы обыкновенные люди, не математики и философы, Платон называет «миром мнения». Предметом подлинного знания, или скажем так, элементом «мира знания» могут быть только те представления, которые происходят не из чувств, а из разума, который способен отразить постоянную и неизменную сущность вещей. Сущность — это набор общих свойств, которые характеризуют предмет как таковой, то есть как принадлежащий к предметам данного вида или рода. Для кресла сущностью будет иметь ручки, тогда как для стула невозможно не иметь спинки, не превращаясь в табурет.

(Для человека дело обстоит сложнее.Платону острословы приписали определение человека как двуногого существа, лишенного перьев. Диоген Лаэртский (VI, 40) передает эту историю так: “Когда Платон дал определение, имевшее большой успех: “Человек есть двуногое животное, лишенное перьев”, Диоген (Синопский) ощипал петуха и принес к нему в школу, объявив: “Вот платоновский человек!”. После этого к определению было добавлено: “И с широкими ногтями”” [15, с. 226].)

Сущности вещей, согласно Платону, должны быть неизменными и неподвижными в противоположность самим вещам. Платон называет такие неподвижные сущности "идеями". В нашем повседневном языке идеями называют обычные представления в наших индивидуальных сознаниях, Платон имеет в виду как раз объективные идеи, если так можно выразиться. Чтобы избежать этого смешения я буду пользоваться собственно платоновским термином "ейдос". Каждая вещь есть некоторое подражание идеалу, существующему помимо этой вещи в дополнительном, как выражаются, идеальном мире. Как правило, говорят о том, что в этом идеальном мире обитают идея стола вообще или того же кресла вообще, или даже человечности как таковой. Платон и в самом деле дает понять, что в этом втором, логическом мире, должны обитать идеи всех вещей, кроватей и деревьев, людей и печных горшков. 

Но это слишком упрощенная модель гипотезы Платона. Главным образом он имеет в виду, что в этом идеальном мире обитают все возможные общие свойства и отношения вещей. Если вещи и в самом деле постоянно меняются, то свойства, которые они теряют, или отношения, меняющие свои значения, не могут исчезать совсем или появляться ниоткуда. Если снег перестает быть белым, или человек перестает быть молодым, а самые высокие в прошлом здания перестают быть высокими, потому что строятся еще более высокие, то сама белизна или молодость сама по себе, или высотность как общая характеристика сравнения зданий, не могут исчезнуть, даже если разом пропадут белые предметы, переведутся молодые люди или снесут все многоэтажные здания. Общее свойство молодости вообще, независимо от того, чья это молодость, человека или вселенной, существует как бы независимо от молодых людей и возраста вселенной. Великость вообще (выражение Платона) самостоятельна по отношению к тому, что мы назваем великим, дом или галактику. Платон явно руководствуется математическими понятиями. Если вдруг исчезнут все пары во вселенной, то число два останется в составе арифметики, ничуть не уменьшая свое значение в числовом ряду. Если стереть все треугольники в учебниках и уничтожить все треугольные предметы, то треугольность как таковая ничуть не пострадает от такого странного геноцида. Математика для Платона - это образец знания, уклонение от которого делает знание незнанием, то есть переменчивым и случайным мнением. Если и можно что-то знать о мире, то достигнуть знания человеческая мысль может только по математическому образцу - постигая НЕИЗМЕННЫЕ сущности, которые, к нашему общему несчастью, мелькают в нашем мире только несовершенными и подверженными распаду копиями.

 

Но главное затруднение для познания нашего мира даже не в разрушимости вещей, изменчивости их характеристик. Белизна как таковая, или справедливость вообще, красота чего бы то ни было, явлена в этом мире не просто в процессе распада. Дело в том, что белизна перемешана с небелизной, справедливый поступок обременен, хотя бы отчасти, несправедливостью, а красота даже самой утонченной модели - это безобразие в известных всем отношениях. Здоровье самых прославленных атлетов слишком очевидно смешано с нездоровьем, и именно сочетание противоположностей заставляет Платона считать, что этот мир нереален, поскольку противоречив сплошь и рядом. Платон, по-видимому, повторяет Парменида, учившего о несуществовании движения и деления именно потому, что оно противоречиво. Гераклитовский мир неостановимого движения и противоречия и есть тот мир, который мы видим и слышим. Парменидовская неподвижность остается в силе только для другого, идеального, мира, который мы не видим, а лишь постигаем умом. Мир Гераклита Платон называет "миром мнения", а мир идеальных сущностей оказывается предметом "мира знания" в собственном смысле слова. Для формализации мысли Платона я пользуюсь таблицей, которая понятна и без составления, но удобна для обозначения разницы между этими двумя видами человеческого знания. 

Виды знания:----------1) Мнение (докса) vs. 2) Знание (эпистеме);

Происхождение знания: ----------1) Ощущения, чувственные восприятия vs. 2) Рациональное мышление, разум, или, как говорит Платон «припоминание»; 

Содержание знания:---------- 1) Чувственные представления о холодном или образы восприятия предметов vs. 2) Общие понятия, такие как температура вообще или живое существо вообще (принципиально, что общие понятия не имеют никакого представимого "вида"; 

Предмет знания:---------- 1) Вещи, изменчивые и противоречивые, как выражается Платон, «что бывает, но никогда не есть» (по-настоящему) vs. 2) Эйдосы, вечные и неизменные в логической реальности, отражающиеся в нашем мире только бледными копиями, как выражается Платон, «что есть, но никогда не бывает» (в нашем изменяющемся мире)    

Понятно, что чувственное знание происходит от ощущения, которое зависит от нашего тела, а значит не может быть истинным для всех, коль скоро каждый чувствует по-своему. Но неясно, откуда может происходить рациональное мышление, представление общих понятий, ведь чувства не показывают нам совершенного тождества или абсолютной красоты. Платон считает, что общее понятие сходства вообще или красоты вообще мы уже знаем до всякого чувственного восприятия. Как нам никогда в опыте не встречалась прямая линия, так было бы абсурдным настаивать, что мы не знаем что такое прямое, раз мы не видели абсолютно прямого отрезка своими глазами. Прямое как таковое есть то, что не встречается среди объектов повседневного опыта, так же как красота любого предмета никогда не бывает абсолютной. Что же заставляет говорить о прямом и кривом, красивом и безобразном, справедливом и несправедливом? Гипотеза Платона очень проста - мы постигли абсолютную прямоту, совершенную красоту, несомненную справедливость, так же как любое математическое понятие. В опыте не встречается идеальных кругов, но мы мыслим "круг вообще" как идеальную фигуру благодаря тому, что мы видим ее умом, который не выдумывает этот идеальный круг или совершенную справедливость, а регистрирует присутствие этой идеи, одинаковой для всех, кто возьмется за геометрию.

Понятия математики берутся не из чувств, поскольку чувства не имеют дело с идеальными объектами. Но они и не выдумываются математиками, потому что даже ребенок, открывший для себя что такое квадрат, способен признать, что квадрат, построеный на диагонали исходного квадрата окажется ровно в два раза большим по площади. Предположение напрашивается само собой - понятия квадрата или диагонали попросту врождены нашему уму. Чтобы это не показалось слишком странным, допустите что врождено не само понятие диагонали, а принципы построения чего-либо вообще, это будет то же самое.  Так же как понятия справедливости или красоты, тождества и различия. Мы просто находим их у себя в душе как только начнем размышлять, откидывая противоречивые показания наших чувств. Платон формулирует первую теорию врожденных для нашего ума идей. Согласно Платону, наши души до нашего рождения, то есть до земной жизни, обитали в области логически совершенных форм, где кроме математических объектов мы познали справедливость и красоту как таковые. Как выражается Платон тогда, когда душа "сопутствовала Богу".

Что же именно находится в этом идеальном мире, о котором мы храним смутные воспоминания? Платон, по-видимому, допускает присутствие трех видов ейдосов в идеальном мире. 

В первую очередь это все математические сущности. Единица как неделимая не дана в опыте, поскольку любая вещь нашего мира делима, а значит не едина по-настоящему. Подобие или равенство тоже не встречаются в совершенном виде. Значит, математические понятия вложены в нашу душу заранее. В диалоге "Менон" Сократ просит Менона подозвать мальчика раба,который никогда не обучался геометрии. Сократ предлагает мальчику решить задачу удвоения квадрата, просит из квадрата в два фута стороной построить квадрат в два раза больший по площади. Мальчик хватается за первое же подвернувшееся предположение - удвоить сторону квадрата, но тут же с помощью Сократа обнаруживает, что квадрат в четыре фута стороной оказывается не в два, а в четыре раза больше (в восьмифутовом квадрате поместится четыре исходных, двухфутовых). Но и прибавление к стороне квадрата половины (то есть одного фута) оказывается чрезмерным, и оказывается ясно, что сторону нужно увеличивать меньше чем наполовину. Сократ показывает мальчику диагональ квадрата и указывает, что диагональ отсекает от квадрата ровно половину, хотя и треугольную по форме. Еще три таких половины и мальчик признает, что диагональ и есть сторона квадрата в два раза большего по площади. Сократ использует это как пример того, что душа содержит в себе все необходимые понятия, которые позволяют мальчику признать правильное решение, вопреки первоначальной допущенной ошибке.

Вторым важным классом эйдосов являются этические понятия. Софисты доказывали, что не существует общей для всех справедливости или добродетели. То, что выгодно сильным считается справедливым, а то что удобно большинству  называется добродетелью. Сократ ожесточенно боролся именно с этой стороной учения софистов, очевидно полагая, что такой скептицизм разрушителен. Чтобы доказать, что не только истина, но и добродетель и справедливость, а также заодно мужество и красота, не являются просто вкусом толпы или прихоти властьимущих, Сократ допускает, что и эти понятия также врождены человеческому уму. В беседе с Меноном Сократ выясняет вопрос можно ли научиться добродетели, или она что-то вроде врожденного свойства. Хорошему поведению, если перевести на современный язык слово добродетель, научиться можно только в том случае, если оно основано на знании что же такое хорошо.Сократ заставляет собеседника признать что знание - основа добродетели или хорошего поведения. Но можно ли научить знанию? На первый взгляд да, но почему так сложно даже хорошим людям воспитать хороших сыновей? Сократ явно подводит к тому, чтобы признать, что добродетели нельзя научиться, потому что она что-то вроде божьего дара. Так же, как и знание об удвоении квадрата, базовые понятия добра или справедливости уже должны быть заложены в душе, и только в таком случае они могут помочь вести себя правильно или, как выражается Сократ, добродетельно (буквально - делая добро). Понятие общей справедливости, красоты, мужества и добродетели проникает в нас через воспоминание, так же как знания математических объектов.

И, наконец, третий класс эйдосов, знание о которых тоже вроде должно было бы быть врожденным. Общие идеи вещей. Например, собака отличается от кошки по сущности, но мне трудно поверить, что человек несведущий в биологии сможет "припомнить" чем отличается идея "кошки вообще" от идеи "собаки вообще". Отряд кошачьих имеет втяжные когти, и это и есть общий признак, делающей вашу домашнюю кошку и пантеру кошками по существу, по природе. Человек вообще тоже имеет сущность, которую очень трудно определить, также и лошадь и автомобиль не обходятся без того, чтобы разделить с остальными членами своего вида общее для всего вида свойство. Как только у автомобиля ломается двигатель, он перестает быть самодвижущимся (это и есть перевод с латыни слова автомобиль). Он лишается своей сущности, но не теряет сущности быть металлическим предметом. Если совсем буквально понимать Платона, то на небесах, в этой второй логической реальности должен обитать идеальный автомобиль, наряду с идеальной кроватью или столом. В отношении этой группы эйдосов Сократ колеблется, признавать ли их элементами идеального мира. И его затруднение легко понять. Можно показать врожденность математических понятий, или определенную предзаданность этических и эстетических канонов, но невозможно всерьез поверить в то, что идея автомобиля должна была быть известна всем нам, а также Сократу, до рождения. Поэтому я совсем не думаю, что Платон рассматривал всерьез возможное соседство математического понятия единства и этического понятия добра с понятием совершенного стола или лошади. 

Очевидно одно - и этот вывод оказывается абсолютно непоколебимым вкладом Платона и Сократа в европейскую науку. Предметом подлинного знания может являться только ОБЩЕЕ ПОНЯТИЕ, но не вещи сами по себе. Предмет, который отражает это самое общее понятие, обязан быть по-своему вневременным, вечным. Например, общее понятие движения в динамике как раз и является таким общим понятием движения вообще, безотносительно к носителю движения - планеты на орбите или бегуна на дорожке. Если объекты движутся, то объект этого самого общего понятия движения вообще, который мы записываем формулой, не движется и никогда не изменится, даже если движение во вселенной прекратится. Этот логико-математический дубликат реального мира и представляет науку в том виде, в котором мы к ней привыкли, но которая, как вы видели, отнюдь не была самоочевидной, как показывает пример софистов.

Гипотеза Платона, если сформулировать ее совсем просто, заключается в том, что вещи управляются идеями, неподвижными образцами. Этот тип объяснения совсем непривычен современному человеку, но он может его понять, если прислушается к себе. Все вещи, если говорить просто, созданы для чего-то. Трава растет чтобы питать животных, те, в свою очередь, забиваются на корм людям и так далее. Если обобщить это нехитрое, да к тому же и неправильное, наблюдение, то может показаться, что трава растет с определенной целью. По земле удобно ходить ногами, поэтому может показаться, что земля сделана, чтобы было удобно ходить. Дело обстоит прямо наоборот — это не земля сподобилась быть твердой но гладкой, а наши ноги сформировались такими потому что земля по чистой случайности оказалась именно такой. Если мы застаем мир в готовом виде то не можем не удивится тому, что все вещи идеально пригнаны друг к другу, как будто выполняют чей-то замысел. Видимо поэтому идеализм, и Платон в частности, верят в разумную подоснову нашей вселенной. Но, точки зрения Платона, вещи как-то очень плохо справляются в деле стремления к идеалу-идее. Идеи совершенны, а вот вещи — никогда. Сплошь и рядом красивое оказывается в чем-то безобразным, здоровье смешано с болезнью. Причем вещи постоянно теряют свои свойства, обращаясь в противоположности. Живое умирает и перемещается в подчинение идее неживого вообще и так далее.

Лекция 6. Аристотель. Учение о материи и форме.

Аристотель в возрасте 17 лет ученик Академии Платона. Сын медика при дворе Филлипа Македонского, род от Асклепия. Из города Стагир, отсюда прозвище - Стагирит. После смерти Платона учитель Александра Македонского, по воцарении возвращается в Афины и организует свое учебное заведение - Ликей (отсюда лицей) и философская школа получает название "перипатетической" - от слова "прогуливающийся" - Аристотель учил прохаживаясь. Через 12 лет бежал от преследования по обвинению в атеизме (восхваление добродетели как божественного) - политика, поскольку боролись с македонской партией. Болел желудком, от этого и умер. По преданию большой франт - носит кольца и обувь на каблуке.

  Платон считает познаваемым только то, что подобно объектам математики не подвержено изменению. Научное знание, таким образом, состоит из общих понятий, которые сохраняются неизменными, тогда как вещи постоянно меняются. Необходимо найти в мире вещей то. что соответствует общим понятиям, таким как тождество-различие, единство-множество, и даже таким, как красота-безобразие. Вещи никогда не бывают абсолютно тождественными или совершенно красивыми, но чтобы общие понятия, которыми мы пользуемся имели хоть какой-нибудь объективный смысл, необходимо допустить, что существует красота сама по себе или тождество как таковое. Например, едва ли кто из нас не верит в существование двойки или тройки в каком-то особом смысле слова "существование", непохожем на существование пары ног или трех углов у треугольника. Если уничтожить все треугольники в мире, то трехугольность все же останется как идеальная сущность, никакого противоречия со здравым смыслом здесь нет. Другое дело, что допустить существование еще одной – отдельной – идеальной вселенной, со строгой иерархией эйдосов, кажется слишком смелым. Основная проблема оказывается как раз в том, ради чего мы вообще согласились ввести идеальные сущности. Если эйдос человека вообще отделен от Сократа или Платона как индивидов, то зачем он вообще нужен? Сократ и Платон похожи друг на друга общими свойствами и отличаются ростом и социальным происхождением, но едва ли нужно выделять общие четы и выносить их в отдельный мир. Почему бы не допустить, что общее существует в самих индивидах через их общие свойства. Аристотель, по-видимому, рассуждает именно так.

Аристотель как и Платон считает, что предметом подлинного знания могут быть только неподвижные сущности, тождественные для всех

 вещей одного вида: «В поисках истины необходимо отправляться от того, что всегда находится в одном и том же состоянии и не подвергается никакому изменению» (мфк,282) «мышление скорее похоже на  покой  и  остановку,  нежели  на  движение».   Всех  людей

 объединяет одна общая сущность – Аристотель определяет человека как "животное политическое". Это определение, кажется, позволяет считать, что человек без политических убеждений по существу не совсем человек, не личность. Общее свойство, присущее всем людям Аристотель уже не ищет в двуногости и лишенности перьев, как в Академии. Аристотель указывает, что из всех живых существ только человек умеет смеяться. При внешней несерьезности этого наблюдения оно вооружает нас более надежным отличительным признаком человечного. Иными словами, ученый должен опираться на общие свойства объектов, которые тождественны и могут быть найдены только разумом при формировании научного знания в отличие от переменчивого

мнения, основанного на чувственном восприятии. Здесь Аристотель вполне платонист. Но он против признания отдельного существования общего в виде умопостигаемых эйдосов. Общее существует в самих вещах как общие свойства, и только гипотетически как самостоятельный объект.

Аргументы против Платона таковы. Если в идеальном мире есть лошадность, отдельная от лошадей в нашем реальном мире, то рядом с ней должна находится и идея копытности или гривастости. Ведь каждое свойство должно иметь прототип в идеальном мире, а значит число обитателей идеального мира даже больше чем число вещей, носящих эти свойства от случая к случаю. По существу, у нас в руках крайне громоздкая объяснительная матрица, которая вместо объяснения малого вводит целую гору новых сущностей. Идеальный мир явно перенаселен. Аргумент третьего человека особенно часто используется Аристотелем. Если Платон и Сократ при сравнении дают идею человека вообще, то при сравнении этой идеи с одним только Платоном мы вынуждены указать общее у индивида и его идеи, а для этого понадобится создать еще одну идею. И так до бесконечности. И, наконец, если общие идеи или эйдосы существуют отдельно, то как все-таки они могут взаимодействовать с вещами. Чем объясняется разница между двумя экземплярами воплощения идеи "человек вообще" в Платоне и Сократе? Откуда берутся индивидуальные различия, если активная действующая причина только одна - идея. Аристотель полагает, что вещь должна порождаться сущностью, тогда как изолированный эйдос Платона остается совершенно безразличным к миру вещей.

Вывод напрашивается сам собой – нельзя отрывать общее от того, чьим собственно общим оно является. Общее существует в вещах и через вещи, поэтому Аристотель вводит понятие ФОРМЫ – желая подчеркнуть, что форма хотя и самостоятельна, но в собственном смысле существует только в случае воплощения в какой-либо вещи. Форма вещи – это набор общих свойств, которые делают вещь самой собой, определяют принадлежность вещи к данному класу вещей – живых существ, людей или афинян. Чтобы быть Афинянином нужно быть живым (как все живое), разумным (как все люди), и быть гражданином полиса. Никакого абсолютно идеального афинянина не существует за пределами этих конкретных афинян. В чем тогда причина индивидуальных различий между всеми афинянами – между Сократом и Платоном, если сходством они обязаны общей форме. Аристотель вводит еще одну причину, которая действует вместе с формой и объясняет индивидуальные различия. Это причина получила название – МАТЕРИЯ (греч hyle – букв, строевой лес). Аристотель имеет в виду буквально вещественную основу всех предметов, потому что форма должна иметь возможность "оформить" нечто, существующее до оформления как неразличимое и однородное нечто, не имеющее свойств и никакой определенной природы. Нам уже прежде встречалось подобное понятие у досократиков – очень похоже рассуждает Анаксимандр об апейроне, бескачественной субстанции всех вещей. Аристотель приспосабливает это понятие к решению своих теоретических задач. Если форма – это общие свойства вещей, которые делают их подобными, то материя – это то, из чего вещь сделана и то, что отличает вещи друг от друга. Например, корабль может быть сделан из железа или дерева, статуя может быть отлита из бронзы или в гипсе, и все индивидуальные случаи будут объясняться сопротивлением материи форме. 

Лекция 7. Философия и наука в Средневековье.

Лекция 7. Философия и наука в Средневековье.

Средневековье начинается с падения Западной римской империи в 476 году нашей эры. Восточная часть — Византия остается мощнейшим государством еще тысячу лет. Важнее другая граница — окончательное утверждение христианства как единственной международной религии. Римская империя утвердила христианство как официальную государственную религию. Язычество оказалось вытесненным заодно с наукой. Византия избегает потрясений и одичания, связанного с приходом варваров, но наука античности угасает и здесь. Император Юстиниан закрывает древнюю академию, основанную Платоном. Последние философы отправляются на восток, в Персию, ко двору Хосрова Первого. Теперь интеллектуалами становятся христианские иерархи церкви. Интеллектуальная среда меняется до неузнаваемости. Античность была более или менее веротерпима, разнообразные культы уживались. Время начала Средневековья — это неостановимая эстафета бесконечных расколов по спорным вопросам вероучения, когда каждая из сторон старается выкорчевать взгляды оппонентов, заручившись поддержкой императора. Отныне и на тысячу лет вся умственная жизнь окажется сосредоточена вокруг христианского вероучения. Сам термин «средние века» появился в период Возрождения. Это время рассматривается как века мрака, провал в истории, и хотя теперь так думать считается невежественно, правда за этим взглядом есть. Античность оставила нам науку в виде математики, теории Платона или атомистики Демокрита. Я не могу вспомнить ни одного научного открытия средневековья, или даже просто какого-нибудь заметного научного движения вперед за тысячу лет.

Первоначально христианство — это учение о наступлении конца света и страшного суда. Абсолютное большинство человечества будет проклято, причем даже не вполне ясно, что именно станет с проклятыми. Но зато ясно кого именно проклянут — это будут те, кто процветает в неправедном мире, то есть богатые. На земле наступит новое царство — царство Божие, куда попадут только спасенные. Очевидно это будут бедные, но праведные люди, причем не просто честные или добрые, а именно правильно верующие. Принципиально это будут только евреи, Христос помогает галилиянке, которая просит исцелить ее дочь, но говорит, что спасает только людей, но не собак.

Павел, единственный из апостолов не знавший Христа лично, делает христианство интернациональным. Ему удается отстоять право крестить в христианство необрезаных. Христианство обещает разрушение несправедливого мира и первоначально привлекает самые обездоленные слои римской империи. Хотя Христос ясно указывал, что богачам не войти в царствие Божие, среди обращенных оказываются представители обеспеченных слоев. Поразительно, но учение, изначально нацеленное на отрицание существующего порядка и государства, становится респектабельной религией благодаря влиянию снизу, со стороны обращенных матерей или даже домашней челяди. Император Константин, основатель Константинополя, находился под влиянием матери, Елены, убежденной христианки. Многие императоры принимали крещение и наконец христианство стало государственной религией. Искоренение язычества сопровождалось быстрой клерикализацией всей общественной жизни. Христианское духовенство вытеснило из образования все нехристианские элементы.

Греческую философию нельзя было просто отбросить как реликт языческого прошлого. Поскольку греческая философия и была наукой своего времени, то необходимо было соединить христианство с учениями Платона и Аристотеля. Учение о душе и бессмертии органично вписалось в христианство, хотя первоначальное учение Христа говорило о воскрешении мертвых, то есть именно тел. Даже слово «ад» происходит от греческого «Аид», вся христианская литература писалась на языке образования того времени — по-гречески. Поэтому античная философия, особенно философия Платона, проникла в христианство в специфически религиозной форме.

Один из первых христианских философов, «учитель средних веков», Августин Аврелий, или Блаженный Августин, как его называет церковь, соединяет интеллектуальное наследие греков с искренней христианской верой. Августин формулирует очень красивую аксиому, примиряющую веру и науку: «верую чтобы понимать, понимаю чтобы веровать». Августин своим примером показывает, что наука лишена смысла если она глуха к человеческому сердцу. Греки кажется считали человека каким-то автоматом, который проникнув с помощью геометрии в мир идей, достигнет святости просто познавая благо. Эмоции исключались для мудреца. Августин говорит о любви, которая живет в сердце человека, и эта бескорыстная любовь дает смысл познанию. Августин переформулирует учение Платона для целей христианского учения.

1) Платон называет Благо единым источником существования, Августин ставит на это место Бога-творца, то есть личность, небезразличную и любящую свое творение.

2) Благо, с точки зрения Платона, творит эйдосы, которые в идеальном мире суть логические прообразы всех вещей. Для Августина такими прототипами вещей являются мысли Бога, который замыслил всякую тварь

еще до того, как ее создать.

3) Платон видит предназначение эйдосов в том, чтобы вечно порождать вещи чувственного мира, тогда как Августин считает, что творение имело место один раз, три тысячи лет назад, как

описано в Библии (Бытие).

4) Душа, по Платону, это часть идеального мира, а значит не только бессмертная, но и вообще вечная, не созданная. Августин считает, что душа человека создана Богом (а значит не есть его часть), но при этом бессмертна, и именно она буден нести ответ перед Богом.

5) Познание, согласно Платону, это восхождение души к единому, и это и есть освобождение от несовершенного мира. Для Августина спасение вообще не связано с познанием, только религиозная вера в Бога освобождает от рабства этому греховному миру.

6) Причина зла, по Платону, это небытие, растворение Блага-Бытия в небытии. Августин считает, что мир, созданный Богом, совершенен, а зло в нем происходит от людей, от их свободной воли.

Августин настоящий мастер решения философских головоломок, преследовавших теорию сотворения мира. Философы оспаривали это учение, указывая на абсурдность творения мира в недалеком прошлом. Если Бог вездесущ и вечен, то ему пришлось потесниться чтобы сделать мир, причем мир пришлось бы сделать из ничего. Кроме того, если Бог вечен, то непонятно, чем он занимался всю БЕСКОНЕЧНОСТЬ времени до создания мира. Августин не отвечал на эти аргументы обещанием адских мук для сомневающихся. Он сформулировал смелую и при всем этом верную гипотезу, что время было создано Богом вместе с творением мира. Поэтому нет никакого времени "до" творения, ведь для Бога нет времени в привычном смысле слова, для него все время — одно мгновение. Бог знает все в прошлом и будущем одновременно, поэтому не находится в привычном для нас течении от прошлого к будущему. Как Бог творит мир заодно со временем, так же ему нет необходимости искать место для

своего творения, потому что само пространство создается вместе с

миром. Это получило не совсем корректное название "творение из ничего" (creatio ex nihilo).

Но одна любопытная проблема обнаруживалась именно при допущении, что Бог знает будущее. Здесь надо остановиться вкратце на открытии понятия ИСТОРИИ.

Для античных философов мир в общих чертах был вечен, либо менялся по кругу, выходя из огня и уничтожаясь для следующего возрождения. Христианская история подразумевает единоразовое творение, за которым происходит грехопадение человека (нарушение запрета Бога на поедание

плодов дерева познания добра и зла). Августин видит в этом происшествии причину того, что мир поргужен во зло. Все поколения людей передают этот грех (непослушание Богу) по наследству, и весь род людей проклят именно из-за проступка их предков. Слудующий пункт христиансткой истории - искупление. Христос своей смертью искупает вину всего человечества, и с этого момента люди живут с чистого листа, каждый будет отвечать только за свои поступки. История человечества имеет цель - страшный суд, после которого наступит царство Бога. Августин подразумевает, что души грешников будут прокляты за свои грехи. Но если Бог знает все, в том числе и будущее, то получается, что он уже знает, кто будет праведником, а кто грешником. Бог создал мир уже зная, кто станет вести себя дурно и кто будет проклят. Справедливым такой порядок назвать очень трудно, а ведь Бог создал именно совершенный мир. Августин, таким образом, верит в предопределение, но опять его решение очень остроумно. Даже если Бог знает кто будет проклят, люди совершают грехи ПО СВОЕЙ СВОБОДНОЙ ВОЛЕ, поэтому он не виноват в том, что грешники обречены.

Едва ли не вся умственная активность средневековых философов сосредотачивалась на решении спорных вопросов вероучения, благо христианство оставляло широкий простор для несогласий. Приведу два примера. Учение о троице вызвало несогласие ариан – целой группы верующих, не принявших «символ веры» принятый на Никейском соборе. Учение о троице и в самом деле кажется странным элементом в монотеистической религии. Второй повод для крупного раскола в ряду верующих был вопрос о человеческой, скажем так, стороне Христа. Немедленно возникли учения, исповедовавшие что Христос хотя бы в том, что был рожден женщиной, был вполне человеком. В самом деле, учение о рождении Бога кажется как минимум странным. Несторианство долго сохраняло свое учение, достигнув Китая и умудрившись проникнуть даже в Японию!

Эти споры не имеют отношения к науке, но они дают понять, на решение каких вопросов замкнулся духовный поиск целой эпохи. Философы вместе со всеми решали умопомрачительнейшие головоломки, о том сколько лиц в Христе и определяли пропорцию единосущия божественного и человеческого.

Пожалуй первый нормальный научный вопрос, который заинтересовал закаленных спорщиков был вопрос о природе общих понятий. Тот самый вопрос, который разделил учения Платона и Аристотеля. Платон верил, что общие понятия, идеи, существуют самостоятельно, – что где-то существуют архетипы человека «вообще», а заодно и все свойства «как таковые». Где-то обитает логическое «подобие», тогда как подобные вещи в нашем мире сходны между собой, – да вот хотя бы своей твердостью, – благодаря этому вневременному и вечному общему понятию. Аристотель, как вы помните, верил в существование простых вещей, поэтому и называл их «первыми сущностями», но вот думал ли он что общих понятий не существует помимо этих самых вещей, мне так и не удалось понять. Поэтому я рад увидеть, что я не один обессилел в решении этого вопроса, который нелишне будет повторить. «Существуют ли роды и виды сами по себе, или только в мышлении? Если существуют, то предметно или непредметно? (Если предметно то), существуют ли они отдельно от вещей или находятся в них?» – так формулируется вопрос Порфирием в переводе Боэция.

Первый вопрос в этом списке не может не напомнить о Платоне. В средневековой философии его линию продолжают РЕАЛИСТЫ. например, Гильом из Шампо говорит, что по-настоящему существуют только общие понятия, тогда как вещи это только «призраки и тени, хоть и имеющие имя». Общая краткая формулировка реалистов такова: «UNIVERSALIA SUNT REALIA». Видимо поэтому их называют реалистами, хотя их доктрина явно противоречит обычному представлению о реальном. Пожалуй, это самый карикатурный Платонизм, без всяких оговорок его следует отождествить с идеализмом. Это учение вполне хорошо согласовывалось с общим христианским вероучением, поэтому Реалисты находили поддержку официальной духовной власти.

Несогласные обнаружились и по вопросу о том существуют ли общие понятия. Росцелин из Компьени, каноник, – преподаватель, – внятно ответил, что нет никаких общих понятий, таких как «белое», например, а есть только вещи, которые мы просто называем белыми или твердыми. Попросту не существует класса «человек», а есть только индивиды Петр, Павел, и т.д. Эти самые общие понятия в средневековье называли УНИВЕРСАЛИИ. Росцелин и другие противники Реализма утверждали, что то, что мы называем общими понятиями, или универсалиями, суть просто имена, общие имена, которые мы даем более-менее произвольному кругу предметов. «Имя» на латинском «nomen», поэтому сторонников этой точки зрения называют НОМИНАЛИСТЫ. Номиналисты прямо говорят, что все эти общие понятия только лишь имена, а имена, в свою очередь, есть только flatus vocis, – дуновение голоса. Проще говоря, сотрясение воздуха. Удивительно, что Росцелин позволил втянуть себя в спор о троице, в которой занял точку зрения тринитаризма, коль скоро он верит только в существование только отдельных вещей. Разумеется, его взгляды были осуждены на соборе в Суасонне, но со временем номинализм набирал популярность. К окончанию средних веков он стал вполне респектабельным учением в логике, на сегодняшний день можно даже говорить о победе номинализма.

Спор номиналистов и рационалистов своего рода памятник всей средневековой философии, даже не в силу своего содержания, а скорее в связи со специфическим характером формы этого спора.

Средневековые ученые, кадровые интеллектуалы церкви, с энтузиазмом и почти детской наивностью бросились спорить между собой, единственно кажется потому, что такова была их привычка – изобличать друг друга. Этот тип научной жизни слишком болезненно знаком отечественным ученым, генетика или кибернетика оспаривались именно такого рода профессионалами.

Реализм поначалу казался победителем в споре именно в связи с богословской точки зрения. Универсалии это мысли бога, а значит они существуют до и помимо сотворенных вещей. Но в этом обнаружилась сугубо богословская проблема: если вещи состоят из этих универсалий, например снег состоит из белизны рыхлости и холодности, а эти свойства суть мысли бога, то получается, что бог растворен в мире как чай растворен в кипятке. А вещи вроде как состоят из мыслей бога, то есть, в конечном итоге, вещи и есть растворенный во множестве творений бог. Такая позиция называется пантеизм, буквально – бог во всем, – и по существу это равно атеизму. Мир и есть бог а законы физики и есть воля бога, которую он не в силах отменить. Как заметил аль фараби, такая точка зрения ставит бога в положение трупа, ничего не ведающего о том, что с ним происходит.

Пьер Абеляр, ученик Росцелинна кажется не против использования такого, по существу, доносительского аргумента. Но связывать себя с осужденным номинализмом своего учителя, Росцелина, Абеляр тоже не намерен. Росцелин в письме Абеляру сетует, что ученик оставил его в беде. Абеляр уже настолько прожженный спорщик, что его стратегия строится пожалуй только на опровержении реализма Гийома. Даже не знаю, думал ли он сам как номиналист, он похоже был одержим самой стихией спора, в которой он был непревзойденным специалистом.

Аргументы Абеляра против существования общих понятий, идей, нам хорошо знакомы даже в исполнении автора этой гипотезы, Платона. Если человек вообще существует, то он должен находится одновременно и в Сократе и в Платоне. Но если он уже есть в Сократе, то в Платоне его быть не может, если только не предположить что «людей вообще» много, столько же сколько индивидов. Абеляр одерживает победу в диспуте над Гийомом, который вынужден признать что существование общего в индивидуальном это особый вид существования, уже явно не общий. Вникать в этот спор кажется излишним делом, по существу диспут сводится к бесконечному уточнению смысла слов, которое развлекает публику, которая не привыкла к такого рода публичному состязанию. Абеляр говорит что общее существует в уме бога (ante res) а потом общее повторяется в творениях видовыми сходствами(in rebus), а человеческий ум формирует после вещей (post res) общие идеи, которые мы называем общими словами, – ветер, камень или температура, человек или лошадь. Такая позиция называется КОНЦЕПТУАЛИЗМ, от слова «concept» – понятие. Казалось бы это вполне здравая позиция, существует множество ну пусть этих самых лошадей, а не какая-то лошадность невесть где. У лошадей гривы и копыта, мы их видим и формируем понятие ЛОШАДЬ и обозначаем этим словом всех сходных с ними индивидов, да вот хоть Буцефала, коня Александра Македноского.

Обычно концептуализм упоминают с каким-то уважением, которое я не могу разделить. Концептуализм игнорирует сам вопрос по которому ведется спор. Порфирий ясно ставит вопрос. Существуют ли роды и виды? Реализм утверждает что да, есть люди и треугольники, тепло или белый цвет. А вот номинализм оспаривает существование видов вообще. Нет людей или лошадей за пределами нашего человеческого языка. Лошадь в произвольном наборе предметов может быть более похожа на стол чем на человека, у лошади четыре ноги. Почему мы выбираем, – абсолютно произвольно, – признак того что человек и лошадь живые существа а значит они входят в РЕАЛЬНЫЙ КЛАСС живых существ. У стола и лошади по четыре опоры, почему мы не объединяем их в класс четырехногих и не объявляем этот класс реальным? Номинализм обладает настолько шокирующей ясностью, что это трудно сразу понять. Номиналисты считают что на самом деле нет людей, а есть только Петр или Павел, а множества которые мы формируем для своего удобства произвольны, хотя и полезны. В природе за пределами нашего человеческого ума нет множеств, если номиналисты говорят правду. Принять эту правду непросто потому что придется отрицать базовую убежденность человека в существовании видов. Я не понимаю как должна быть построена наука без уверенности что ее предмет, – общее понятие движения в кинематике или давления в термодинамике, – есть в самой природе. Это только слова, диктующие наши убеждения, в том числе научные. Поэтому реализм кажется не такой уж безнадежной платформой понимания науки. Концептуализм разделяет веру реалистов в существование видов и родов, поэтому это просто смягченная версия реализма. Абеляр оказывается с той же стороны что и его непримиримый враг – Гийом. Честно признаюсь, человеческие симпатии для меня находятся на стороне номиналистов.

Вся история споров по этому и многим другим вопросам получила своего рода оформление в работе Абеляра «Sic et Non» – Да и Нет. Абеляр объединяет все споры и показывает аргументы с обеих сторон, его похоже совсем не интересует истина, для него спор это игра ума, своего рода спорт. Эта интеллектуальная практика сводится к бесконечным ухищрениям со словами и постоянным отсылками к сочинениям отцов церкви. Такая практика закрепилась как основная в средневековом образовании, студенты на семинарах проводили диспуты по самым бредовым проблемам. Хрестоматийным примером выступает вопрос о том, сколько ангелов поместится на кончике иглы. Разумеется, это просто тема для диспута, в котором студенты должны продемонстрировать навыки аргументации, владение правилами логического вывода. Такая манера научного поиска получила название СХОЛАСТИКА в переносном смысле это бесплодный спор по пустяковым вопросам, построенный вокруг постоянных придирок к словам и бесконечных уточнений. Нередкий случай для наук, не имеющих предмета. Сегодняшняя психология во многом может быть названа схоластикой в этом смысле слова.




See also:
Для студента
Похожие записи

Комментарии закрыты.