4 мифа в истории субъекта

20 Февраль 2014 →

“Брахманы”, “кшатрии”, “вайшья”, “шудру” – четыре психологических мифа в истории субъектности

В.К. Шабельников

Геополитический кризис эпохи нуждается в психологическом осмыслении. Можно, конечно, не замечать, что перенапряжение ресурсов, связанное с ростом населения, приводит к пересмотру норм жизни и изменяет психологию масс. Но трудно отрицать, что противостояние Запада и Востока, взрывающее мир пока еще только в регионах исламского мира, имеет психологический стержень. Это делает актуальным понимание базисных мотивов, лежащих в основе психологических, религиозных и философских концепций.

Мотивы жизни несут в себе энергию детерминации человека. Природа мотивов раскрывается через изучение сил и процессов, формирующих людей. Детерминирующие силы и напряжения определяют векторы жизни и логику борьбы в те или иные эпохи.

Одним из ключевых моментов жизни является формирование субъектности людей, приобретение способности организовывать жизнь, осознание человеком границ своих сил и возможностей. Проблема субъектности отражена в сказках и мифах, в литературе, в образах и ритуалах религий. Эдип, безуспешно пытавшийся уйти от предначертанной ему судьбы. Христос, распятый, но воскресший. Гамлет и Макбет, вступившие в единоборство с логикой событий и обозначившие своей гибелью пределы доступного человеческим амбициям. Колобок, впервые ушедший в самостоятельный путь и погибший на пределе своей наивности. Все эти образы очерчивают уровень субъектных амбиций и возможностей индивида.

Выбор между смирением и противостоянием пронизывает и религиозную мифологию. Проблемы преодоления препятствий или смирения перед судьбой, подчинения “себя” или “себе”, создают стержень представлений о душе, как о силе, формирующей человека и противопоставляющей его миру объектов и ситуаций. Эти же проблемы встают перед народами, включаемыми в “правовые” структуры, в религиозные и военные союзы. Подчиняться или противостоять? Кому подчиняться и кому противостоять? Граница между “мы” и “они” определяет логику выбора между тем, за что следует бороться, и тем, что следует уничтожить.

В течение многих десятилетий отечественными психологами разрабатывалась концепция Л.С. Выготского о социальной детерминации личности. Вопрос о том, как именно разные состояния общества влияют на логику развития личности, или какие структуры личности формируются в тех или иных формах социальной организации – ключевой для концепции социальной детерминации личности. Однако данный вопрос практически еще не получил должного рассмотрения.

Подойти к нему через изучение частных психологических феноменов, пожалуй, невозможно. Необходимо сопоставить разные типы общества и проследить их влияние на организацию личности. Нужен охват разных форм социальной детерминации на долгом историческом отрезке времени, путем сопоставления нескольких типов общества в ряде регионов мира. Возможность понять логику формирования качественно разных типов личности дает история.

Формы социальной детерминации личности можно раскрыть через анализ разных мифологий. В мифологии народов отражены не только особенности их жизни, но и их бессознательные позиции по отношению к детерминирующим людей силам. Судьбы народов многообразны. Но в истории прослеживаются несколько типов представлений о детерминации жизни, определяющих и разную мотивацию жизни, и разную психологию субъектности.

1. “Брахманы”. Мифология сопричастия.

Историю развития субъектности можно подразделить на четыре периода. Каждому из них характерен свой тип субъектных напряжений, что отражается в психологических взглядах людей. Переход от одного периода к другому обычно сопровождался войнами и всплеском новых психологических идей. Одни народы пережили уже несколько этапов изменения своей психологии. Другие еще только переживают эти изменения.

История последних тысячелетий – это последовательность войн и революций, отражающих переход от “жреческой” организации общества к “воинской”, а затем – к “экономической”. История формирования психологических концепций во всех странах мира как бы воспроизводит движение вниз по уровням организации древнеиндийского общества. Природу этого феномена нам еще предстоит понять. Но удивительное совпадение схемы организации древнеиндийского общества и исторических периодов в развитии форм субъектности людей в разных странах мира мы можем видеть достаточно четко.

Индийское общество было разделено на четыре касты или варны, каждая из которых выполняла свои функции в едином социальном организме. Три верхних варны составляли арии, еще в глубокой древности овладевшие Индостаном. Верхнюю варну составляли брахманы – жрецы, носители сакрального знания о природе мира и человеческого духа. Вторая варна – кшатрии, воины, защитники социального порядка. Третья варна – вайшья, торговцы, экономический слой организаторов жизни. В четвертую варну шудру входили слуги – представители покоренных народов.

Индусы соотносили организацию своего общества с представлением о строении тела мира. Платон, в своей концепции “идеального государства”, опирался на сходную с индийскими варнами трехуровневую структуру общества и соотносил эту структуру со строением человеческой души, подчеркивая изоморфность, т.е. сходность строения души и общества. С разумной частью души, добродетель которой он видел в мудрости, Платон соотносил сословие правителей-философов. С сословием воинов, стражей он соотносил яростную часть души, добродетель которой состоит в мужестве. Низменной, вожделеющей части души соответствует у Платона сословие ремесленников и земледельцев.

Характер функций четырех индийских варн позволяет видеть, что аналоги этих функций присутствуют в любом обществе. У большинства народов ранний период организации их жизни характеризуется правлением жрецов. Брахманы составляли элиту Индии в течение нескольких тысячелетий до нашей эры. Столь же долгий период истории был связан с правлением жрецов в Древнем Египте. Аналогичную роль организаторов жизни у северных и южных народов выполняли колдуны, волхвы и шаманы, часто соединявшие сакральные функции с функцией вождей племен.

История последних тысячелетий в большинстве стран мира представляет собой последовательный переход власти вначале от жрецов к воинскому сословию (кшатриям), а затем – от воинов к торгово-экономическому слою общества (вайшья). Изменение принципов социального управления сопровождалось качественным изменением и общей картины мира, и базисных мотивов деятельности. В разные периоды истории мотивация деятельности народов соответствовала мироощущению правящего слоя общества.

В жреческий период правления напряжения, детерминирующие людей, были связаны, прежде всего, с мощной порождающей жизнь природой. Техника и производство на этой стадии еще не были развиты. Основной сложностью жизни были не войны и конфликты, а освоение природы, борьба с суровыми условиями и опасностями. Главной функцией жрецов и шаманов было еще не подавление активности людей, а приспособление этой активности к ритмам и законам биосферы.

Мы не имеем развернутых психологических теорий этого периода. Психологические мифы родовых систем еще не опираются на рефлексию. Психология жреческого периода представлена лишь в мифологических сюжетах и образах. Текстовая обработка этих мифов – продукт более поздних эпох. Однако общая логика организации субъектности прослеживается у разных народов достаточно четко.

Особенностью мироощущения народов в жреческий период является ощущение духовно-материальной целостности мира. Для восприятия событий характерно понимание того, что за видимостью локальных объектов скрыта реальность невидимых сущностей. Особенностью психологии людей было чувство субъектности самого окружающего мира. Человек еще не воспринимал себя в качестве особого автономного субъекта деятельности. Главным организатором событий выступала биосфера. Она определяла содержание деятельности, придавала жизни цикличность, связанную с годичными циклами природы. Успешность жизни определялась ее подстраиванием к условиям климата, к логике развития растений и активности животных.

Можно противопоставить отношение современного человека к природе, пронизанное мотивами ее покорения и преобразования, мифологии жреческого периода, где человек стремился точно встроиться в логику мира. Людям, жившим по логике природы, приходилось учитывать невидимые, нелокальные связи космоса и биосферы. Власть жрецов и шаманов менее всего была властью жестких и произвольных правителей. Создателем и детерминатором жизни была природа, а роль жрецов сводилась к тонкому ощущению космических сил и выполнению посреднических функций между людьми и детерминирующей природой.

Отношения людей с миром были субъект–субъектными. Люди ощущали субъектность природы, выстраивали деятельность по ее логике. Жизнь детерминировалась биосферой, а смерть была естественным растворением в природе. Жрецы и шаманы выступали лишь выразителями законов творящего Космоса, посредниками между людьми и детерминирующим их субъектом. Была ли их власть именно властью?

В слиянии людей с природой разворачиваются представления о душе, как о силе, создающей активность человека и дающей ему жизнь. Одной своей стороной душа как бы концентрируется в индивиде, локализует в человеке силы порождающей его природы, а второй стороной душа слита с природой, как с формирующим человека мировым субъектом.

Подстраивание деятельности под ритмы природы требовало от жрецов развитого воображения и особой чувствительности к этим ритмам. Концепции и технологии воспитания брахманов и шаманов были направлены на преодоление зависимости их восприятия от непосредственной видимости объектов, опирались на технику медитации, мистерий, транса и камлания. В этих техниках жрецы достигали максимального преодоления своей локальной субъектности и становились рупором невидимых природных сил, подчиняя себя биосфере, как субъекту более высокого уровня.

Субъектный образ природы выражен в мифологии этого периода. Мифы и ритуалы индийских брахманов направлены на соединение людей с логикой, выраженной в законах кармы, в образах Брахмана и Атмана. Эти “божественные” образы еще ни в чем не подобны человеку. Космический Брахман – это сверхличностная основа мира, карма – это безличностный закон, управляющий жизнью, а Атман – единый поток жизненной энергии, пронизывающий мир и локализующийся в каждом человеке.

Представления жреческого периода были в полном смысле монистическими. В психологических концепциях душа человека еще не отделялась от духовности природы. Не только биосфера, но и космос были пронизаны единым духом. Мир еще не был разделен на материальную и психическую реальности. Психичность и материальность были слиты во всех явлениях мира, а психика людей виделась естественным продолжением духовности природы.

Субъектность человека рождалась от субъектности природы. Это подтверждалось фактом возникновения людей из потоков мира и затем после смерти их слиянием с природой, подтверждалось болезнями людей и их выздоровлением, зависевшими от взаимодействия с природой. Природа была не объектом покорения, а матерью, создающей людей и передающей им свои субъектные способности. Духи леса, воды и земли наполняли мир, а сам человек мог превращаться в животных и деревья, растворяться в море или озере, получать психическую силу от земли и огня.

Рассматриваем ли мы внешний мир именно как мир объектов, как исключительно “предметный” мир? Видим ли мы в качестве субъекта лишь человека? Должен ли человек обязательно смотреть на мир “со стороны”, как отделенный от вещей субъект смотрит на мертвую материю?

А.Н. Леонтьев, характеризуя деятельность как основу формирования психики, подчеркивал такое качество деятельности как предметность. Представляя зависимость деятельности от детерминирующего человека внешнего мира, Леонтьев выражал эту зависимость, утверждая “предметную природу” деятельности уже при ее зарождении: “Основной, или, как иногда говорят, конституирующей, характеристикой деятельности является ее предметность… Выражение “беспредметная деятельность” лишено всякого смысла… Уже в самом зарождении деятельности и психического отражения обнаруживается их предметная природа”.

Рассмотрение предметности как одного из исходных качеств деятельности было данью материализму в психологии, позволяло видеть в предметной сфере наглядную, материальную основу, как деятельности, так и психических структур. Такое понимание соотносится с рассмотрением и деятельности, и вообще отношения человека к миру как субъект–объектного отношения. Человек видится в этой картине субъектом, а мир предстоит перед ним как мир предметов.

В такой “субъектной” позиции проявляется взгляд на мир, утвердившийся уже во втором и третьем периодах истории. Психологии, развивающейся в эпоху научного материализма и предметного восприятия мира, трудно исследовать нелокальные и невидимые функциональные связи и структуры, детерминирующие деятельность и психику человека. В первом же, рассматриваемом нами периоде человек ощущал себя не отдельным субъектом, противостоящим объектному миру, а органической частью мирового субъекта, порождающего и детерминирующего жизнь.

Связи людей с биосферой, наполняющей человека биологической энергией – не столько предметные, а скорее родственные связи, мотивационные, эмоциональные, смысловые, порождающие и оживляющие. Будучи частью мирового субъекта, люди строят свою деятельность на основе не только предметных отношений с природой, но и функциональных, энергетических.

Биосферно-ориентированная система мотивов является необходимым условием жизни в природе. Любой биологический вид движим биохимическими напряжениями, снимаемыми его активностью и притягивающими к себе потоки жизнедеятельности организмов. Связь биовидов с этими функциями определяет мотивацию их активности, смысл существования животных и растительных организмов.

Животные, являясь, по сути, органами породившей их биосферы, действуют строго в направлении функций, заданных им напряжениями биосферы. Направленность активности животных на биохимические напряжения и “раздражители” обеспечивается зависимостью организмов от формообразующей их природы. Жизнь животных течет в направлении биосферных напряжений, снимает эти напряжения через процессы, протекающие как жизнедеятельность животных. Субъектность животных ограничена возможностью изменять лишь форму движения, но к заранее заданным результатам. Сами же результаты активности животных определены химическими напряжениями в структуре биосферы – функциями биовидов.

Отличием человека от прочих видов живых существ является широта биосферной ниши, приспособленность людей к разным биосферным ситуациям. Потеря единой среды обитания определила особую сложность организации биовида, привела к распределению функций людей по разным системам деятельности. А это привело к подавлению врожденных схем поведения, к замене инстинктивных механизмов жизни социальным регулированием.

Но, заменив собой инстинктивные механизмы, социальное регулирование деятельности не сделало из человека автономного и независимого от биосферы субъекта. Условия жизни людей создаются природой, и человек остается ее внутренним компонентом, хотя и приобретшим несколько большую автономность, благодаря потере зависимости от частной биосферной ниши. Несмотря на качественное усложнение жизни, люди сохраняют в основе жизнедеятельности биосферно-функциональную зависимость.

Но на волне причастности человека к единому мировому субъекту, в родовых системах функционировали механизмы их локализации, сплочения и выделения этих систем из общего мирового потока. Устойчивость родовых структур, их автономность и противостояние чужим родовым системам обеспечивались родоцентричной векторной организацией деятельности.

Все люди являются частью мирового субъекта, но женщины связаны с этим субъектом глубже и загадочней, чем мужчины. Мир воспринимался как предмет, скорее, мужчинами, которые осваивали его на охоте и в борьбе с природой. Женщины же, получавшие от природы более мощную функциональную детерминацию, четче ощущали окружающий мир как субъекта. Мужчина видит биосферу как мир объектов, добывая в этом мире пищу и другие основы жизни. Женщина же имеет с природой особую связь. Мистическим и сакральным актом субъектности является сотворение женщиной ребенка. Женщина, как и биосфера, обеспечивает формообразование человека, воспроизводя собой логику детерминирующих ситуаций, начиная со стадии одноклеточного организма. Природа делегирует женщине свою силу формирующего субъекта – творца жизни.

В организации родовых систем проявилось распределение субъектных функций между женщинами и мужчинами. Особая связь женщин с биосферными потоками, детерминирующими развитие организмов, определила и особую роль женщин в функциональной организации деятельности. Род разворачивался вокруг женщин, как центра зарождения человека. Мужчины, как субъекты-исполнители деятельности, охватывали биосферное и социальное пространство, подчиняя его интересам и функциям рода. Они сталкивались с этим пространством, как с внешней средой, накапливали опыт борьбы с ним. Женщины же имели с биосферой прямую биологическую связь, формируя в ее логике физиологические системы новых организмов. Биосфера воздействовала на них своими напряжениями, обеспечивающими формообразование и жизнь людей. Определяя функциональную направленность жизни рода, женщины выполняли важную субъектную роль координаторов деятельности. Мужчины открывали мир, как мир объектов, мир потребляемых компонентов. Женщины же обеспечивали включение этих компонентов в процессы формирования новых организмов.

Функции биовида (напряжения биосферы) притягивают к себе активность живых процессов, подобно воронкам, всасывающим в себя потоки воды. Функции, порождающие активность живых существ, задаются в биосфере напряжениями геохимического окисления, идущего через процессы дыхания и питания. Родовая функция женщин – приготовление пищи и кормление – тоже непосредственно связана с базисными биохимическими функциями человека. Функциональная связь женщин с биосферой определяла не только векторы деятельности, но и центры родовых систем. Женские функции как бы стягивали родовые системы к порождающим людей энергиям биосферы, обозначали центр рождения и притяжения активности людей.

В мифах представлены особые мистические способности женщин и их особая роль в духовно-космической привязанности человека. “Богиня-Мать, – пишет Александр Мень, – всеобщая прародительница. Из ее лона вышли растения, животные, люди. Поэтому в мышлении первобытного человека живет чувство родства, которое связывает все живые существа”. Царевна-лебедь, царевна-лягушка, Золушка и прочие женские персонажи, использовавшие колдовскую связь с природой, вовсе не пугали окружающих этой связью. Женщины-оборотни, феи, ведьмы и колдуньи обеспечивали силу и благополучие домов, привораживали мужчин, давая им мотивы борьбы и труда.

Векторы родовой деятельности мотивировали людей привязанностью к домашнему очагу. Мир родового человека разделялся на “своих” и “чужих”, располагавшихся за чертой родовой системы. Мужчины, завоевывая пространство, не должны были в нем раствориться, и их деятельность развертывалась в форме петли, охватывающей внешнее пространство и приносящей захваченные там объекты к женскому родовому центру.

Эротическая функция женщин локализовала в себе порождающую людей биосферную энергию и структуру. Векторы и мотивы активности родовых систем, идущие от женщин и затем возвращающиеся к ним для порождения следующих поколений, на самом деле через женщин тянулись далее, к формирующим жизнь биосферным потокам.

В мифологии сохранился ряд типичных сюжетов, поддерживавших целостность родовых систем. Похищение женщин тайными силами природы, земными богами, кощеями и драконами мотивировало мужчин на борьбу за их возвращение. Кощей, Черномор и прочие темные силы природы, “похищавшие” невест, выражали присутствие за женщиной образа ее природного отца, конкурировавшего с силой ее жениха. Орфей, Персей, Руслан и множество других героев отправлялись в леса, спускались в глубины земли и морей за очаровавшими их красавицами и побеждали похищавшую женщин колдовскую силу.

Другим сюжетом мифов разных народов стало проникновение в родовую систему чужих женщин. В их очаровывающей силе, более чем в нападениях чужих мужских орд, виделась главная угроза роду. Мачехи, приходившие на место матери (центральной силы рода), изменяли порядок в доме и в государстве. Падчерицы, как законные наследницы своих матерей, вели борьбу с мачехами и побеждали их. Чары чужих женщин – русалок, сирен и колдуний стремились погубить героев в пути. Одиссей, царь Додон, Колобок и герои других мифов подвергались губительной силе женского очарования. Воля мужчины должна была преодолевать чары внешнего притяжения, возвращая его к его родовому центру.

Можно выделить две формы родовой организации. В ранних родовых формах складывалась семья, организованная вокруг женщины-матери. Дети знали родство лишь по материнской линии. В поздних произведениях такая женщина часто предстает как лесная колдунья, не подчиненная общественным формам организации рода.

“Шаманок и жриц знают наиболее примитивные культуры. Там, где это явление уже исчезло, можно найти следы его, – пишет А. Мень. – …Культ плодородия, который стоял у истоков религии Диониса, тоже возглавлялся жрицами. А римские весталки в древности имели гораздо большее значение, чем впоследствии. Вспомним, что важнейший греческий оракул в Дельфах основывался на прорицаниях жрицы… Вполне естественно, что при таком важном культовом значении женщин они оказывались в роли вождей и руководителей племени”.

В более жестких условиях биосферы возрастала роль мужчин, защищавших свое хозяйство. Женщина стала жить в доме мужа, “выходить замуж”, что вынуждало ее подчиняться порядку семьи, во главе которой стояла свекровь. В роли жрецов стали выступать мужчины.

Восприятие времени в период жреческой мифологии характеризуется цикличностью. Мир сохранял свою стабильность, потому что за линейностью каждого временного отрезка виделся круговорот годовых сезонов и повторений жизненных событий.

И сила природных законов, и строгость цикличного времени определяли минимум субъектных возможностей человека. Можно было активно стремиться к цели, но принципиальных изменений судьбы это не приносило. Жизнь текла по своим ритмам и логике, определявшимся не замыслами людей, а чем-то бесконечно превосходившим их силу. Амбициозность, стремление кого-либо жить не по принятой традиции воспринимались как странность, как сумасшествие. В воспитании детей в родовых системах культивировались не развитие активности личности, а послушание, сдержанность, субъектная пассивность. Это и сегодня можно видеть в традициях воспитания детей в сохранных этно-родовых системах.

2. “Кшатрии”. Идеология противостояния.

Размножение людей и охват их деятельностью значительных биосферных территорий приводит к войнам и конфликтам между родовыми группами. Главным объектом борьбы становится не биосфера, а чужая родовая группа, другие люди.

В новой организации общества возрастает роль мужчин – защитников ареалов жизнедеятельности. Конфликты и захват новых зон активности приводят к разрушению прежней картины мира и формированию новой мифологии. Где-то с VII–VI в. до н.э. разворачивается исторический период, где главную роль в обществе играют уже не жрецы и брахманы, а кшатрии – воины, князья, рыцари и дворяне. Иной тип жизни определяет не только новую мифологию, но и новый тип организации личности, иные векторы ее мотивации. В Европе этот второй период развития субъектности продолжается до XV-XVII веков н.э. Но некоторые народы других континентов еще только вступают в этот период.

Второй период – это эпоха разрушения родовых систем и формирования государственно-религиозных структур власти. Распад родовых систем связан с возникновением особых мужских образований, уже оторванных от родовой власти. Дружины и армии разворачиваются на границах родовых систем и организуют новый тип социума. Мифология этого периода рождает ценности и концепции, во многом противоположные прежним.

В Индии в VI в. до н.э. наступил кризис брахманизма, и развернулись новые философско-религиозные течения – буддизм, джайнизм и др. И основатель буддизма Гаутама, и главный учитель джайнов Махавира были уже выходцами из касты не брахманов, а кшатриев. Кшатриями, воинами были также Арджуна и Кришна – персонажи древнеиндийской поэмы “Бхагават-гита”, излагавшие идеи нового мировоззрения, обозначившего переход от брахманизма к индуизму – более позднему направлению индийской религии.

Разрушение родовых систем у всех народов является эпохой активного развития рефлексии. Развиваются философия, религия, идеология и вообще все формы рефлексивной культуры. Причем напряженность ситуаций, обеспечивающая развитие рефлексии, отражается и в содержании психологических концепций этого периода, выражающих не столько гармонию взаимодействия людей с формирующим их мировым субъектом, сколько боль конфликтов и тревоги бунтующего сознания.

Главной чертой нового мировоззрения стало, в той или иной форме, отрицание окружающего мира или психологическое бегство от него. В учении Гаутамы это отрицание выражено в наиболее чистой и ясной форме. Видимый мир, согласно учению Будды, – это лишь мираж, иллюзорная картина, создаваемая самим человеком. Привязанность человека к этой видимости мира составляет источник страданий. Сансара, этот вечный круговорот перерождений человека, представляется Буддой как череда несчастий. Спасение от страданий – это нирвана, т.е. уход от привязанностей, угасание всех страстей, что обеспечивает спасение человека от последующих рождений. Лишь психологическое выключение из этого мира и смерть без будущих возрождений являются главной ценностью, к которой должен стремиться человек.

В той или иной форме сходные мотивы проявляются и в других философских и религиозных концепциях, созданных в эпоху формирования военно-государственных структур. Джайнизм, развернувшийся в Индии параллельно буддизму, хотя не отрицал реальности мира, но исповедовал другую форму ухода от него – аскетизм. Джайны критиковали брахманов за привязанность к мирским благам, видели доблесть человека в подавлении зависимости от слабостей тела. Они умели стойко выдерживать боль, невероятную жару и угрозу жизни.

Культ презрения к слабостям, превосходство духа мужчины над физиологическими зависимостями необходимы в эпоху войн и страданий. Смерть, ожидающая воинов в битвах, приобретает при этом особый смысл.

При психологическом бегстве от мира в новых мифах изменяется отношение и к женщине. Женщина, источник рождения и родовой мотивации, в эпоху воинов превращается в столь же отрицаемый образ, как и воплощенный в женщине биосферный субъект. На фоне борьбы женского и мужского начал, образ Богини-матери, распространенный в древних культах, приобретает порой угрожающий характер. В шумерско-вавилонских мифах богини Иштар и Тиамат – это грозные силы, противостоящие героям-мужчинам. Греческая Мать-Земля Гея рождает из себя страшных Титанов, и лишь победа над ними нового поколения богов вносит в мир необходимый военный порядок. В мифах разных народов ведьмы и колдуньи становятся, прежде всего, отрицательными персонажами.

Мужской принцип связывается в концепциях этого времени с общественным порядком и сознанием, в то время как женское начало соотносится с чувственным и бессознательным, несущим в себе угрозу хаоса. Женское начало, связанное с силами порождающей природы, несло в себе мощь энергий, не управляемых разумом и социальным контролем. Сознание же формировалось, прежде всего, при столкновении мужчин с другими родами, с чужими социальными правилами и нормами.

Конечно, сознание функционирует и в родовом обществе. Но монокультура родовых систем, как база сознания, несравнима с напряжением полиэтничных систем, возникающих во второй период истории. Не только нравы и обычаи других народов противостоят воинам. Разные родовые системы имеют и разные функциональные корни и мотивационные привязанности, формирующиеся в разных биосферных регионах.

Эпоха столкновений на границах родовых систем становится периодом наиболее активного развития сознания. Сталкиваясь с образом жизни других народов, мужчины вначале стремятся подчинить эти народы логике своих родовых систем. Агрессия, направленная на подчинение чужого мира своим схемам жизни, наталкивается на встречную агрессию. Но длительным итогом борьбы и войны становится взаимное отражение культур и мифов, совместное знание, рефлексия, осознание себя через взгляды других людей.

По мужскому типу формируются государственные и религиозные системы. Женщины, более управляемые биосферными привязанностями, сохраняют психологический эгоцентризм, имеют стабильный гештальт, бессознательная составляющая которого не позволяет им быстро изменять свои позиции в угоду культуре и традициям другого общества. Мировоззрение мужчин больше зависит от социальной детерминации и подвергается более чувствительным разрушениям. Его стабилизация требует более напряженной работы сознания. Поэтому основная часть концепций и произведений рефлексивной культуры создается мужчинами.

Тематика древнегреческих трагедий, так или иначе, связана с распадом родовых отношений. У Эсхила, Клитемнестра, в сговоре с любовником, убивает мужа, ее дети Электра и Орест мстят за отца, и, по наущению сестры, Орест убивает мать. У Софокла, вначале Лай пытается убить своего сына, но затем выросший Эдип убивает отца и женится на матери. У Еврипида, Медея, ревнуя мужа, убивает своих детей, а Федра соблазняет пасынка. Женщины выступают в этих сюжетах не хранителями, а разрушителями семейных норм.

VI век до н.э. рождает новые религиозные и философские течения во многих странах. Это – рождение конфуцианства и даосизма в Китае, рождение зороастризма в Персии, начало развития древнегреческой философии. В VI веке Пифагор создает школу, давшую образование многим математикам, философам и политикам Древней Греции. Развивается еще одна школа философии в Мелете (Фалес, Анаксимандр). В Эфесе в это же время философствует Гераклит. Еще более мощное развитие греческой философии идет в V веке. Сократ, Демокрит, Платон, Протагор и другие строят концепции, выражающие мотивы ухода людей из разрушаемого и воюющего мира.

Как и у индийских кшатриев, исходный мотив греческой философии – отрицание привязанности человека к земному миру. Но если Гаутама, столкнувшись с неприятностями мира, стал прямо утверждать его нереальность, греческие, иудейские, а затем и христианские мыслители находили более мягкие формы отрицания реальности.

Формирование субъектности и отчуждение от мира – вещи, внутренне связанные. Формирование психики как внутреннего мира – основная черта развития субъектности. Создание же психических образов требует противостояния предметам, как бы столкновения с ними.

Анализируя функцию психики, П.Я. Гальперин полагал, что ее возникновение порождено рассогласованием активности организмов с внешними ситуациями: “В индивидуально изменчивых ситуациях, которые с необходимостью возникают на определенном уровне развития живых существ в их отношениях со средой, только ориентировка на основе образа – образа поля предстоящего действия – восстанавливает детерминизм поведения и объясняет его успешность в этих нестереотипных условиях”.

В содержание психических образов попадают лишь те ситуации и процессы, которые требуют перестройки схем действий, т.е. вступают в конфликт со схемами активности. Психические образы формируются при “соударении” действий с ситуациями. Плотность объектов возникает как результат противостояния этих объектов действиям субъекта. Иначе бы субъекты свободно втекали в объекты, не замечая их. Процессы организма либо сливаются с процессами природы, либо соударяются с ними, как с иной логикой движения. При соударении проявляется плотность, предметность природы, а при слиянии процессов не создается возможности для их образного, предметного отражения. Поля и процессы, которые формируют нас, но не конфликтуют с логикой организма, не открываются нам в виде образов, не воспринимаются в предметной форме.

Конфликт с миром становится основой развития субъектности и в истории культуры. Противоречие между субъектностью и объектностью окружающего мира предполагает различное отношение людей к этому миру. С одной стороны, природа выступает перед человеком в виде поедаемых и покоряемых объектов. Человек как бы нависает над миром, подчиняя его своим интересам. С другой стороны, природа все еще остается для людей порождающим и формирующим их субъектом. Человек переживает свою слабость и зависимость от мира. Это двойственное отношение к реальности и нашло свое выражение в образе двух миров: одного, видимого и покоряемого, а другого – субъектного, порождающего и детерминирующего.

Популярным разрешением конфликта человека с природой в эпоху войн стал дуализм – утверждение реальности двух миров. Субъектность, способность порождать и формировать человека приписываются высшему миру, противостоящему наблюдаемой природе. Видимый же мир девальвируется до уровня пассивной материи, до уровня “объектов”. Он лишается своих субъектных качеств, представляется как низменный, вторичный, грязный.

Представление о двух мирах становится способом разрешения конфликта с реальностью, основанием лишения природы ее субъектных атрибутов. В отличие от мировоззрения европейцев XVIII–XX вв., субъектность мира в дуалистической мифологии еще не отрицается полностью, но она переносится на особый мир, идеальный, духовный.

Многие народы еще и сегодня сохраняют в своей основе родовые структуры. Но распад родовых систем ставит людей в ситуацию, когда опора на родственные связи и традиции исчезает. Анализ биографий философов показывает, что миграции, жизнь на чужбине, обиды на соплеменников, боль от разрушения привычных форм быта – все это присутствует в жизни философов и религиозных пророков, более чем у большинства других людей. Отчуждение от мира проявляется как мотив философии у многих мудрецов древности.

Гераклит – потомок царско-жреческого рода. Подобно Будде и Махавире, он утверждает аскетизм и уход от земного быта. Гераклит развивает концепцию двойственной природы человека. Низменная часть наших организмов происходит от земли и воды и несет в себе пороки привязанности к земному началу. Вторая же наша природа – энергия космического огня. И именно стремление к этому высшему основанию души есть достоинство человека. Аскетизм и уход от мира, которые Гераклит продемонстрировал своей судьбой, получают у него смысловой вектор через стремление не к нирване, а к космосу.

Платон – тоже потомок воинско-княжеского сословия. После казни Сократа он бежал из Афин и проклял греческую демократию, подобно тому, как Гераклит проклял когда-то жителей своего Эфеса. Платон еще четче формулирует различие двух миров. Есть видимый мир, материальный, текучий, неустойчивый, пассивный, принимающий формы. Есть другой мир, идеальный, которому Платон передает функции формообразования. Идеальный мир находится за звездами. Души людей взаимодействуют с этим миром и получают от него образцы форм. Платон, таким образом, признает связь души с детерминирующим человека миром, но представляет ее через привязанность души не к родовому, а космическому рождающему началу.

Дуализм возникает как миф двойственного отношения людей к природе. Но дуализм вообще является обязательным компонентом мотивации, он создает градиент различения хорошего и плохого миров и векторы, мотивирующие активность людей в определенном направлении. Своеобразный дуализм можно видеть и в мифологии человека родового общества. Принципиально разными мирами были для него его род и чужой внешний мир. Родовой дуализм проявлялся в разделении мира на “свой” и “чужой”, на “хороший, наш” и “чужой, опасный”. Такой дуализм мотивировал защиту родов. Но он же порождал и войны.

Противопоставление образа родного, детерминирующего мира угрожающему чужому миру позволяло сохранить градиенты и векторы мотивации жизни. Но в условиях гибели родовых систем чужой, покоряемый мир охватывал уже все видимое пространство, а родовой субъектный мир превращался в далекий идеальный образ. Идеальный мир и возникал в истории субъектности как образ ушедшего родового мира.

Отрицание субъектности воспринимаемого мира было шагом в развитии субъектности человека. Зависимость от биосферы делала людей управляемыми ею. Лишение же видимого мира качеств субъектности, оценка его как низменного и недостойного позволяли противостоять этому миру. Образы воображения мотивировали человека более чем видимая реальность. Формирование образа идеального мира и перенос на него субъектных функций позволили направить на этот образ мотивы деятельности и отрешиться от наблюдаемых ситуаций. В формировании субъектности человека – это был этап интериоризации мотивов. В этом состояла психологическая значимость дуализма.

С точки зрения современного мышления, в раннем дуализме нет почти ничего, не соответствующего научному опыту. Дуализм Гераклита и Платона раскрывал лишь разные уровни детерминации природы. Земной мир выступал ближайшим уровнем детерминации, зависящим от космического мира. Огонь Гераклита выражал энергетическое воздействие Солнца, энергию космоса, оживляющую биосферу. Концепция двух миров Платона опиралась на космологию пифагорейцев, полагавших вслед за Пифагором, что видимая нами Вселенная есть лишь часть мира, что звезды получают энергию от внешнего мира, вливающего свет в нашу Метагалактику. Этот детерминирующий нас внешний мир Платон и называет миром идей или форм, передаваемых земному миру. В таком дуализме миров выражается изоморфизм детерминирующей и детерминируемой систем. Невидимый мир детерминирует видимый нам мир как свою часть, определяя формы наших объектов.

Идеальный мир Платона, хотя и отражал детерминирующего субъекта, но не имел ряда важных черт, позволявших родовым системам мотивировать жизнь людей. Стремление к платоновскому миру, далекому и абстрактному, могло опираться лишь на сильное отчуждение человека от реальности быта. Нужно было иметь высокую степень душевной боли и негативного отношения к текущим событиям, чтобы успокаиваться стремлением к абстрактному миру идей. Такой дуализм был уделом лишь особых людей, философов, мудрецов, пророков.

Родовая система раскрывается человеку в виде не абстрактных идей, а близких людей, согревающих и мотивирующих любовью и привязанностью. Род детерминирует индивидов не идеальными схемами, а эмоциональными зависимостями. Биосфера, как субъект, демонстрирует себя через порождающую функцию женщин и именно через силу личных связей включает мужчин в логику родовых общин.

Распространение дуализма в широких массах было связано с изменением представлений о детерминирующем субъекте. Эмоциональная привязанность к идеальному миру стала обеспечиваться его очеловечиванием. Разрушение родовых систем привело людей не просто к дуализму, а к формированию человекоподобного образа детерминирующего субъекта. В индуизм вместо безличностных Атмана и Брахмана пришел личностный образ Кришны. В поэме “Бхагават-гита” бог, являющийся в облике Кришны, декларирует уже не формальную строгость кармы, а значимость любви к богам. Теряя родовую основу, человек видит в любви к богу больший смысл, чем в жесткости бездушной кармы. В позднем буддизме тоже формируется направление (махаяна), где человеческий образ Будды из земной истории принца Гаутамы перемещается в мир богов и видится как одна из детерминирующих основ человеческой жизни.

Усиление привлекательной, мотивирующей силы “мира идей” можно видеть и в постепенном изменении платонизма. В работах Плотина, неоплатоника III в. н.э., идеальный мир Платона представляется в виде его главной идеи – “Блага”. Причем, “Благо” у Плотина выступает почти наименованием Бога. В первые века новой эры неоплатонизм еще противостоит христианству. Однако человечность образа Христа становится залогом победы христианства над платонизмом. В V в. Аврелий Августин встраивает платонизм в логику христианского мировоззрения, определяя мир идей как сознание Бога.

Вопрос о подобии человека Богу есть часть проблемы изоморфности детерминирующей и детерминируемой систем. По мере усиления роли личности, как субъекта организации деятельности, люди все активнее искали личностные черты и в детерминирующем мир Субъекте.

Усиление эмоционально-личностных черт детерминирующего субъекта заметно при переходе от древних иудейских концепций к христианству. Ветхий Завет – история борьбы иудейских пророков с мифами народов, почитавших земных богов. Боги земли, воды, лесов и полей выражали силу плодородия, субъектность биосферы. Народы ощущали в этих богах силу биосферных ситуаций. Еврейские же племена, потерявшие в ходе миграций привязанность к конкретному биосферному региону, ранее других приняли небесного, космического Бога. Борьба вождей иудаизма с влиянием “земных” религий была борьбой за сохранение целостности мигрирующего племени, условием предотвращения его растворения среди местных народов. Яхве, способный своей волей отменять любые биосферные законы, защищал избранный им народ как отец, противопоставивший свою силу логике земных ситуаций.

Конфликт людей с биосферой отражается в психологическом значении чуда. Подчиняя массы своей религиозной власти, Яхве, иудейские пророки, а затем и Иисус демонстрируют акты чуда. Яхве отгоняет воду из моря, открывая своим последователям путь к спасению. Моисей выбивает из камня источник. Иисус превращает воду в вино. События, противоречащие логике природных законов, демонстрируют превосходство Бога или религиозных лидеров над субъектностью природы. Такие акты являются психологическим основанием для уверования людей в силу религиозной доктрины. Наиболее значимым актом субъектного превосходства личности над природой является преодоление смерти. Иисус воскрешает Лазаря, затем воскресает сам. В перспективе преодоление смерти обещано всем последователям христианства.

В утверждении своей субъектной силы путем совершения чуда боги и пророки религий воспроизводят нечто, подобное магическим процедурам колдунов, шаманов, жрецов и ведьм эпохи языческой мифологии. Магические акты укрепляли народное доверие древним жрецам и колдунам. Но религиозное чудо существенно отличается от магии жреческого периода. Маги и колдуны не действовали против природы. В магических процедурах жрецы лишь активизируют неизвестные силы и законы природы. Благодаря неведомой, но естественной логике природы совершаются контакты с душами предков, происходит выздоровление больных и пр. Главным субъектом выступает в этих случаях все же сама природа, а колдун является лишь медиумом, посредником с ней. Колдун не обещает вечной жизни ни другим, ни себе.

Совсем иную роль играют акты чуда в мифологии второго этапа. Чудо – проявление воли и независимости Субъекта от законов природы. Здесь природа повержена и посрамлена в ее слабости перед личной волей. Достаточно человеку подчиниться этой силе – и он получает ее в свою поддержку. Чудо – это надежда на защиту человека от естественного мира.

Волна дестабилизации общинности проявилась в нарастании мотивов индивидуальной субъектности. В раннем иудаизме еще не была значима идея личного, индивидуального бессмертия. Почитание Бога соотносилось, скорее, с благополучием общины, и именно в усилении рода виделся смысл исполнения Закона. Но в текстах Библии IV-III вв. до н.э. появляется идея индивидуального спасения души, усиливаются образы посмертного мира.

Борьба против земных зависимостей, выраженная ранее в идеях иудейских пророков, Будды и греческих философов, продолжается и в христианстве. Христианство становится вполне полиэтнической религией.

В течение столетий психология христианских народов качественно изменяется. Церковь взяла под строгий контроль главный пункт развития родовых систем – зачатие и рождение человека. Идея греховности женских чар, миф о “первородном грехе”, брак по церковному венчанию, монашество и целибат священников – все это укрепило власть мужских организаций и разрушило зависимость от прежних форм мотивации деятельности.

Жреческая символика была значительной частью сексуально-эротическая. Не только в мифах, но и в ритуалах и мистериях сюжеты центрировались вокруг зачатия и рождения. Эту тематику отражали и сакральные символы. Христианство же сделало своим главным символом крест – орудие пытки и убийства, символ страдания. Но крест – это не просто орудие убийства. Крест – это символ перехода Христа из земного мира в высший духовный мир. Накладывая на себя крест в минуты сомнений и “греховных соблазнов”, христиане стараются защититься от влияния земной мотивации и обозначают свою готовность перейти в иной мир. Здесь дуализм приобретает форму знаковой связи с детерминирующим божественным миром.

Христос принимает на себя функцию соединения людей с детерминирующим их субъектом, бывшую прерогативой женщин. В родовой системе это соединение проявлялось через субъектную функцию потребителя, задававшего своими потребностями смыслы деятельности. Логика организации мотивации приводит к тому, что черты потребителя деятельности, концентрируются в образе Христа.

Образ женщины, рождающей человека и принимающей его в конце пути, образ милосердный и вызывающий любовь, многими чертами проецируется на Христа. Христианство признает в Боге не только доброту, но, что парадоксально для образа Бога, и явную беспомощность. Как создатель людей, Бог и ранее выступал в функции, близкой материнской. Но Яхве был Богом стабильной общины, в мотивации которой сохранялась привлекательность женщин. В условиях же упадка общинности Христос уже не столько карает, сколько привлекает энергию людей. Страдающий Бог – это явление новой эпохи, перенесшей черты женщины на образ самого идеального детерминатора.

Вместе с тем, христианство поднимает на уровень высокой трагедии конфликт личности с материнским родом. Распятие Иисуса иудеями – родовым кланом его матери, выражает главную проблему эпохи – конфликт личности с материнской родовой системой.

Детерминация мотивов и векторов активности определяются, как мы видели, наличием градиента, перепада между “хорошим”, привлекающим к себе и “плохим”, отталкивающим от себя. Усиление векторов субъектности людей выразилось не только в новом образе пространства – появлении идеального мира, но и в изменении представлений о времени. Античный мир большей частью жил еще в циклическом времени. У древних индусов и греков мир еще выглядел вечным кругооборотом. У Платона души, совершая свое вечное круговращение, падали с небес, соединяясь с телами, а после смерти вновь поднимались к звездам. Градиенты, активизирующие активность людей и создающие направление жизни, определялись лишь пространственным рассогласованием двух миров.

В древних родовых мифах мотивирующим результатом активности было возвращение домой, к радостям домашнего очага. Для еврейского этноса, в его вековых скитаниях, такое возвращение растянулось во времени, создав линейную перспективу истории с ее началом и итогом. Иудаизм разворачивает жизнь в линейную перспективу времени. Субъектная активность мотивируется здесь стремлением не только к Богу, как идеальному субъекту, но и к будущему. Будущее становится образом спасения народа от тягот жизни. От иудаизма образ временной перспективы приняло и христианство, выразив в нем надежду на будущее избавление от проблем жизни и от тяжести первородного греха.

Движение от “темного прошлого” к “светлому будущему” становится мотивационным стержнем деятельности и в более поздней европейской культуре. Стремление к будущему выражает отрицание настоящего, т.е. является таким же следствием конфликта людей с реальностью, как и дуализм. Чем сильнее человек отрицает то, что имеет в настоящем, тем сильнее его стремление к цели – идеальному образу желаемого будущего. В рассогласовании идеального образа цели и образа воспринимаемой реальности состоит градиент “плюс” и “минус”, задающий энергию активного действия. По роли в мотивации этот временной градиент функционирует так же, как и пространственный градиент отрицаемого и достигаемого миров.

Второй период в истории психологии можно назвать периодом религиозным или идеологическим. В этот период гасится излишняя биологическая активность людей, ее энергия переходит в духовную сферу. Культ монашества, контроль церкви над созданием семей и сексуальной жизнью людей позволили ограничить рождаемость. В результате, сложились новые отношения общества с биосферой. Часть психологической энергии людей перешла от прямых захватов биосферных зон на освоение духовного пространства.

В то же время, духовное пространство еще не представляется при религиозно-идеологической организации жизни как внутренний психический мир личности. Субъектная автономность возникает у общества по отношению к природе, но не у индивида к обществу. Духовное – еще не индивидуальное. Личность, своими мотивами и эмоциональными связями, слита с пространством социума. Ради единых смыслов, государственных и религиозных, человек живет, борется и погибает. Отрыв от единого духовного пространства вызывает такую же душевную боль, как и отрыв человека жреческо-родовой эпохи от родового субъекта.

Переход от биосферно-космической детерминации человека к социо-культурной детерминации вобрал в себя столь острый конфликт между разными векторами мотивации, что это проявилось и в концепциях психологии ХХ века. Л.С. Выготский, А.Н. Леонтьев и др. теоретики марксисткой психологии, видели детерминирующую людей основу в культуре, в знаках, в речи и социальном опыте, справедливо подчеркивали детерминирующую роль социума. Вместе с тем, игнорирование в марксистской психологии логики биосферной и космической детерминации, трактовка биологической детерминации психики лишь как организменной, заданной локальностью тела, – эти позиции как бы продолжили борьбу библейских пророков с биосферными мифами языческих народов. В коммунистических теориях проявились те же мотивы “освобождения” субъектности человека от природной зависимости, что и у древних идеологов иудаизма и христианства.

Но в рефлексивной культуре возрождались представления и о субъектности природы. Майстер Экхарт в XIII в., Б. Спиноза в XVII в., Г.В.Ф. Гегель в XIX в. и К.Г. Юнг в ХХ в. излагают концепции духовно-материальной целостности мира. Материальность и психичность выступают атрибутами единого наблюдаемого мира. Эти концепции воспроизводят древний взгляд на окружающий мир, как на детерминирующего нас субъекта.

Военный период истории качественно повысил уровень субъектности человека по сравнению с родовым типом жизни. Раньше всего этот период прошел в западной Европе. Мягкие климатические условия спровоцировали захваты территорий, войны, миграции населения и в итоге привели к смешению разных этносов. Конфликт между природным и духовным векторами мотивации дестабилизировал мотивационный базис личности и этим обеспечил высокий уровень ее психической напряженности. Исповедь и покаяние научили людей преодолевать в себе агрессивность и осуждаемые влечения с помощью самоанализа. Исповедь стала предпосылкой развития рефлексивной культуры. В новой культуре родилась личность, способная, в отличие от родового человека, снимать конфликт мотивов через внутреннюю борьбу, переживание, мышление и творчество.

В течение нескольких столетий, пока в западной Европе рушились этно-родовые структуры и формировались церковь и государства, территория России, с ее суровыми зимами и лесными просторами, в значительной мере оставалась в стороне от этого процесса. Здесь сохранялись стабильные этнические и родовые образования. Развитие государственной системы России началось лишь во втором тысячелетии. Но формирование религиозно-военной власти шло здесь не на основе разрушения воюющих между собой родовых систем, как было в Европе, а путем миграции военно-религиозного сословия из стран, уже переживших распад родовых систем. Особенно этот процесс активизировался на фоне кризиса европейской религиозно-государственной структуры в XVI–XVIII вв. Кризис привел Европу к смене не только правящего слоя, но и психологии людей.

В России же, благодаря притоку в нее представителей европейского военного сословия, сформировалось двухуровневое общество. Религиозно-дворянская структура имперского управления надстроилась над базисным уровнем народа, где сохранялись традиционные этнические системы, со всеми особенностями их родовой психологии и мифологии. В народе сохранились и вера в колдунов, леших и домовых, и матриархальные основы управления. Древний родовой образ Богини-матери получил в русском христианстве воплощение в культе Богородицы.

3. “Вайшья”. Психология самоутверждения.

В течение военного периода истории общество оформилось в многоуровневые иерархии, нависавшие над каждым индивидом в виде могучих социальных систем. Сила личности стала зависеть от ее положения в этой структуре. Воины, рыцари и дворяне получали в этой зависимости мотивы и смыслы борьбы, жили своей причастностью к социальным группам и их идеалам.

Церковь стала во второй период истории посредником между людьми и детерминирующим их субъектом, выполняла роль потребителя и координатора духовной активности людей и тем самым восстанавливала функциональную структуру деятельности, придавая жизни смысл.

Но в результате произошедшей стабилизации жизни снизилась ее психологическая напряженность. Аскетизм и уход от мира уже не увлекали людей. В организованном обществе жизнь уже не ощущалась как страдание, а мир уже не укладывался в представление о чем-то низменном и грязном. Противопоставление бренного и идеального миров, бывшее основой религиозной идеологии, потеряло свою остроту и мотивирующую силу. Богатство церкви и монастырей дискредитировали дуализм земного и божественного. В итоге авторитет церкви и религиозность масс снизились.

Всплеск кризиса религиозности – эпоха Возрождения. Европа XV–XVI веков вновь устремляется к ценностям земного мира. На смену аскетизму и строгости старых икон приходят картины, увлекающие зрителей телесной красотой. Библейская тематика уже не мешает художникам отражать эротичность женщин и роскошь блюд. Поэты воспевают любовь и чувственность.

Кризис мироощущения выражается не только в искусстве, но и в изменении религиозных концепций. Николай Кузанский в XV в. и Жан Кальвин в XVI в. уводят образ Бога за пределы возможного воздействия на него людей, оставляя людей один на один с реальностью окружающего их мира. Не взывать о помощи, а утверждаться в активной деятельности – вот принцип новой европейской психологии. Возросшая субъектность людей должна была утвердить себя в самостоятельной борьбе с реальностью.

Проблема опасного разрастания субъектных амбиций – основной сюжет трагедий В. Шекспира. Гамлет, Король Лир, Макбет и Ричард III – это сильные личности. Они имеют в руках рычаги власти. Но они стремятся подчинить мир своим личным замыслам и терпят в этом поражение. Герои трагедий погибают, противопоставив свою личную волю законам организованного мира.

Амбиции возросшей субъектности не могли быть реализованы в рамках не только жреческой мифологии, где люди управлялись природой, но и в мифологии военного сословия. Зависимость людей от Бога, от церкви и государственной идеологии делала их вторичными субъектами.

Но снижение роли военных конфликтов и развитие юридического регулирования жизни девальвируют значимость военного сословия. Князья и дворяне уступают место главного организатора социальной жизни торговцам, финансистам, экономистам. Народы западной Европы вступают в третий этап своей истории, в период мифологии “вайшья”.

В сословие “вайшья” у индусов входили ремесленники, торговцы, предприниматели. Начало господства третьего сословия в Европе – XVI–XVIII века, что отмечено эпохами Ренессанса, Реформации и буржуазных революций. На смену католицизму приходят буржуазная рациональность протестантизма и атеизм.

Любой кризис ухода прежнего мировоззрения вначале создает чувство глубокого пессимизма. Таким стал и XVI в., выразившийся в суровости позиций Ж. Кальвина. Удаление Бога за пределы доступности молитвам оставило европейцев без привычной поддержки сверху. Но в XVII в. Ф. Бекон, английский дворянин, уже увлеченный карьерой и финансовыми играми, выражает новый миф Европы – миф победы человеческого ума над силами природы, миф прогресса. Быть не тварью, объектом управления, а творцом – стало мотивом жизни европейцев. Не подчинение миру, а его активное преобразование стало новой идеей христианского мира.

Представители третьего сословия “вайшья” – торговцы, ремесленники, предприниматели не были мотивированы ощущением своей идеологической причастности к мифам военных аристократов. Наоборот, они ощущали отчужденность и от церкви, куда они входили в роли лишь паствы, и от государственной власти, которая опиралась не на торговцев и ремесленников, а на военное сословие.

Вместе с революциями и приходом к власти третьего сословия продолжалось изменение картины мира. Чувство ущемленности и невключенности в духовное пространство общества определило стремление третьего сословия не к государственным идеалам, а к личному самоутверждению. Противостояние “вайшья” с властью и идеологией отразилось в лозунгах “свободы личности” и “деидеологизации общества”.

Стремление в иной мир и стремление к самоутверждению на земле – это разные векторы мотивации. В новом мифе уже не Бог спасает страдающего человека, а люди сами подчиняют себе природу и создают условия для своего счастья. Пространственный градиент плохого и хорошего миров заменяется градиентом во времени, и стремление “в иной мир” сменяется стремлением к будущим успехам.

Образ идеального небесного мира потерял свою энергию, Но третье сословие увидело такой идеал в жизни богатых аристократов. Социальные иерархии создали новый мотив – движение вверх по их уровням. У “вайшья” чувство униженности развилось в стремление к самоутверждению и стало мотивом их жизни. Слова “весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим; кто был ничем, тот станет всем” выражали и ущемленность, и стремление приобрести величие, и способ общения с миром – его разрушение.

Новые позиции получают свое выражение в философских и научных концепциях. В них разворачивается драма смены базисной мифологии Европы. Декарт – последний “кшатрий” философии XVII века, дворянин, обучавшийся в католическом колледже, но живший затем в протестантских странах, в юности воевавший в армии и католиков, и протестантов, философ, книги которого сжигали и католики, и протестанты, а тело его после смерти долго не могло найти пристанища ни на одном из кладбищ.

Декарт – еще дуалист. Подобно Гераклиту и Платону, Декарт еще утверждает двойную природу человека. Но Декарт уже уравнивает дух и материю, выводит тело из-под детерминации его идеальным миром, дает телу его собственную физическую логику. Материальная основа жизни – это уже не отрицаемая низость, а механика рефлекторных процессов, обеспечивающих физиологию действий. Рефлекторная теория Декарта становится базисом научной психофизиологии последующих веков.

Возрастание индивидуальной субъектности подкрепляется изменением центра отсчета при построении картины мира. Новой позицией европейцев, выраженной Декартом, становится эгоцентризм. Если дух и определяет у Декарта логику мира, то это, прежде всего, – индивидуальный дух человека. Вначале Декарт, подобно Будде, подвергает сомнению реальность мира, но затем рационально выводит эту реальность из логики своего мышления. Даже реальность Бога утверждается Декартом, как наличие в сознании людей понятия о Боге. Весь мир разворачивается вокруг “cogito” индивида.

В переходные периоды перенапряжение сознания людей в распадающемся мире часто проявляется в отрицании реальности мира или в сомнении в этой реальности, в стремлении закрыть свое индивидуальное сознание, как особый мир. Согласно английской поговорке “мой дом – моя крепость”, индивиды стараются, как бы, приватизировать свои образы, отделяя их от внешнего мира глухой стеной отрицания. Р. Декарт, Д. Юм, Дж. Беркли и др. философы XVII-XVIII вв. выражали сомнение в отражении сознанием реальности мира и этим повторяли известный прием самозащиты принца Гаутамы, тоже отрицавшего реальность травмировавшего его мира.

Но такая позиция была присуща, скорее, хрупкому сознанию аристократов. Для активных борцов с реальностью такая позиция была не выгодна. Основным направлением изменения сознания в эпоху “вайшья” стала девальвация мира, его упрощение и ослабление до уровня субъектных возможностей человека.

Эгоцентризм стал характерной позицией европейцев. Базис эгоцентризма столетиями формировался у христиан через веру в подобие человека Богу. Уподобление образа Бога людям обеспечило не только их стремление к этому детерминирующему субъекту, но и рост амбиций личности. Соотнося себя с Богом, христиане утверждались в своей сверхъестественной природе, как единственные субъекты в наблюдаемом ими тварном мире. Изредка возникали и “еретические” концепции, где субъектность признавалась за всей реальностью окружающего людей мира (М. Экхарт в XIII-XIV вв. или Б. Спиноза в XVII в.). Но эти концепции оставались лишь одинокими попытками восстановить древнее мироощущение жреческой эпохи.

Психологическим мотивом, т.е. напряжением, побуждающим к девальвации мира, стало рассогласование между субъектными амбициями людей и мощью формирующей их реальности. Стараясь ощутить себя истинным организатором своей судьбы, человек уже не хотел видеть рядом с собой никакой детерминирующей его силы. Ни субъектность биосферы, ни субъектность Бога уже не сочетались с новыми амбициями европейцев.

Образ Бога и символы религии были объединительными символами государства. Воины не противостояли государству, в них сохранялась потребность принадлежать к социуму и зависеть от детерминирующих его высших сил. “Вайшья” же, разрушая давящий их социальный мир, и в церкви видели уже не столько спасение и защиту, сколько подавляющую силу, какую они видели и в государстве. Борьбу с обществом, нависавшим над личностью, идеологи “вайшья” распространили и на Бога. Воинственный и язвительный атеизм стал популярным движением третьего сословия.

Стержнем мировоззрения XVIII-XX в. стал материализм. Мир лишился и природной, и идеальной субъектности, а предстал лишь в виде материи – сырья для деятельности человека. Противоречие, выражавшееся ранее в дуализме, в раздвоении мира на покоряемый, предметный мир и порождающий, идеальный, субъектный мир, разрешилось очень своеобразно. Наука просто отказалась от любых размышлений о детерминации жизни. Факт создания природой человека как бы вовсе перестал существовать для мыслителей.

Однако, даже лишенный субъектности, природный мир был все еще огромен и мало пригоден для его покорения людьми. Серьезным препятствием для победы человека над природой оставалась целостность мира. Мир должен был расчлениться, рассыпаться на малые порции, каждая из которых была бы вполне доступна для амбиций “свободных” субъектов.

Теоретическое упрощение мира было достигнуто особым методологическим приемом – атомизмом. В атомизме реальность мира полностью не отрицается. Мир – это не воображение, не мираж. Но в логике атомизма, мир рассматривается как совокупность частиц. Основание природы сводится к ее элементам. В мироощущении “вайшья” человеку противостоит уже не непостижимая целостность мира, а лишь отдельные атомы, каждый из которых ничтожен в сравнении с человеком. Субъектность личности на фоне атомов возрастает почти безгранично.

Атомизм не был изобретением философов Нового времени. Но он был мифом третьего сословия. Одним из отцов атомизма был Демокрит. В отличие от Будды, Платона и Гераклита, аристократизм которых был шокирован тяжкой реальностью жизни, Демокрит получил в наследство от отца лишь крупную сумму денег. Потратив деньги на образование, Демокрит своим умом и упорством создал себе славу. Он был, по сути, одним из первых “вайшья” в философии.

“В отличие от Гераклита – “плачущего философа” Демокрит был известен как “смеющийся философ”. Сенека об этом пишет: “Каждый раз, как Гераклит выходил из дому и видел вокруг себя такое множество дурно живущих и дурно умирающих людей, он плакал, жалея всех… Демокрит же, как говорят, напротив, без смеха никогда не появлялся на людях: настолько несерьезным казалось ему все, что делалось всерьез”.

Представив мир в виде потока мельчайших атомов, Демокрит получил этим психотерапевтический эффект. Реальность мира в атомизме как бы и не отрицается, но девальвируется настолько, что уже не стоит никаких переживаний. Мир теряет и свою субъектность, и свою значимость. Не уход в нирвану или иной мир спасает здесь от страданий. Спасает чувство превосходства человека над миром.

Не случайно философия Демокрита приобрела популярность именно в Новое время. Уверенность атомизма была необходима в стремлении к покорению мира. Философию Демокрита высоко ценил В.И. Ленин. Субъектное превосходство людей, выраженное в атомизме, снижало тревожность и возбуждало в массах уверенность в успехе разрушения и перестройки реальности.

Материализм и атомизм стали теоретической основой науки. Англия, отделенная от всего мира локальностью своего острова, стала родиной концепций, сводящих основание всех процессов к видимым, локальным, телесным формам. Вся сложность субъектности мира и человека сводится теперь к чему-то простому для наблюдения и понимания. В XVII в. И. Ньютон строит теорию физики, представляя мир в виде атомов. Т. Гоббс объясняет все психические процессы движениями тела. Отрицая реальность и мирового духа, и души человека, Гоббс утверждает в психологии материализм. Дж. Локк провозглашает отказ от анализа души и видит предмет психологии лишь в наблюдаемых явлениях сознания. В XVIII в. Д. Юм применяет в психологии технологию атомизма и исследует явления сознания как элементы и связи между ними – ассоциации. Еще один англичанин Д. Гартли объясняет ассоциации нервными рефлексами и вибрациями, что становится главной концепцией психологии XVIII–XX вв.

Таким образом, источники субъектности человека локализуются в тело. В стремлении бороться с миром и в страхе быть зависимыми от него люди спрятали все свои основания в самих себя. Теперь человек может двигаться “свободно”, разрушая и перестраивая окружающий мир по своей воле, не беспокоясь о том, что разрушает этим основы своей жизни.

Эгоцентризм европейцев и амбиции властвовать над миром подкрепляются еще одним мифом научного познания – сенсуализмом. Реальность мира признается только по мере ее доступности ощущениям людей. Все, что не охватывается чувствами человека, для сенсуалистов как бы не существует.

Наука провозгласила своим основанием разум и строгую рациональность исследований. Но в ее концепциях отразились мотивы, возникшие из бессознательного стремления “вайшья” к господству над миром. Атомизм, материализм, эгоцентризм, телесная локализация субъектности и признание в качестве реальности только той, что открыта ощущениям людей, стали принципами “познания” и природы, и самого человека. Сенсуализм отрицал реальность объектов, превышающих возможности их восприятия. Атомизм внушал веру в локальность источников мировых процессов. Поиск ответственной “ключевой точки” стал целью научных изысканий в разных сферах жизни. Даже в ХХ в. жизнь представлялась как продукт развертывания спор, клеток и др. локальных событий. Генезис организмов объяснялся не детерминирующей их логикой мирового субъекта, а строением молекул ДНК. Вера в возможность господства над природой путем овладения локальными “ключевыми точками” подкрепляла стремление человека к власти.

Природа организуется непрерывным движением глобальных процессов. Представлять это бесконечное, нелокальное, а для ограниченного восприятия якобы бесформенное движение большинству людей не по силам. Тем более, сложно пытаться управлять природой, ощущая ее целостность и безграничность. Поэтому люди стали подгонять картину мира под привычную схему построения ими вещей. Мир был представлен не в виде глобальных полей и непрерывных процессов, а в виде стабильных и доступных восприятию элементов и единиц.

Демокрит, Ньютон, Юм покоряют реальность путем ее расчленения. Расщепление стало методом освоения Вселенной. В подсознании ученых закрепился миф, что, разрушая атомы, они приближаются к их основанию, постигают сущность природы. В ХХ в. мечта о покорении мира воплотилась в физике, расщеплявшей материю на все более мелкие элементы. Физики ощущали себя на пороге открытия великих тайн Вселенной. Они постигали мир, раскалывая атомы на все более мелкие частицы, стараясь “поймать нейтрино за бороду”.

Ведет ли расщепление атомов к пониманию сущности природы? Но то, что это действие усиливает в людях чувство их субъектного величия, – бесспорно.

Методом расчленения природы и ее преобразования в картину устойчивых единиц стало измерение. Орудиями преобразования подвижных и целостных процессов в единицы стали меры. Единицы оформляются путем отнесения объектов и процессов к мерам. Обязательное качество мер – то, что все измеряемые качества и параметры фиксированы в мерах неподвижно, жестко. Именно фиксация величины превращала тот или иной предмет в меру. Метр, час, градус, фут, кулон, ампер, грамм, джоуль – все это жестко фиксированные величины. Измерение стало способом превращения процессов в устойчивые и доступные уму количества.

В принципе, единицами могут быть выбраны любые порции явлений, соответствующие мерам. Меры же, как орудия построения научной картины мира, подбираются людьми относительно произвольно. Поэтому измерение процессов и выражение их в виде устойчивых количеств стало компромиссом между объективной самопроизвольностью (субъектностью) мира и формирующей образ этого мира субъектностью людей. Через меры и единицы люди внесли формы своего сознания в картину мира. В научных теориях мир предстал в мерах и единицах, соответствующих умственной логике человечества.

Не случайно психология осталась за бортом строгого научного исследования мира. Несколько столетий психологи стремились походить на ученых, имитируя в своих работах измерение сознания, искали меры психического и старались представить психику в строгих количественных величинах. Но меры, как средство фиксации и превращения процессов в устойчивые объекты – это орудия обездвиживания образа объекта. Обездвижить мерами психику, деятельность и, тем более, душу так и не удалось. Попытки зафиксировать психику с помощью мер устраняли саму суть субъектности. Это и определило в психологии дилемму: либо измерять формы чего-то, не имеющего отношения к субъектности, либо оставаться за рамками “строгой науки”.

Расщепление и локализация – судьба не только исследуемых объектов, но и самого общества. Социальные системы в своем развитии как бы растаивают.

Родовые группы были связаны плотными зависимостями, где люди действовали сообща, подобно молекулам кристаллов. Когда родовые системы разрушались, индивиды включались в религиозно-идеологические объединения. В период военной идеологии покорение народов происходило как их включение в более сильную систему. Александр Македонский, Рим, Россия и др. стремились присоединить народы к своим расширяющимся империям. Именно в присоединении виделся смысл военной агрессии.

У “вайшья” принцип агрессии изменяется. Теперь, способ покорения и природы, и общества – не присоединение, а расщепление. В эпоху “вайшья” государственные структуры буквально раскалываются. Идет их расчленение, и территориальное, и экономическое, путем приватизации, и идеологическое, через противопоставление разных групп общества.

В России кризис военного сословия проходил в XIX веке. “Служить бы рад, прислуживаться тошно”. “И скучно, и грустно, и некому руку подать”. Эти фразы А.С. Грибоедова и М.Ю. Лермонтова выразили суть потери дворянами функций и смыслов жизни. Служить было уже нечему. Прежние социальные функции дворянства по завоеванию территорий были практически исчерпаны, наступал новый этап развития субъектности. Теряя свои функции в государстве, дворяне усиливали рефлексивность и перерождались в интеллигенцию, критично взиравшую на низкую духовность и прагматичность идущего к власти “вайшья”.

В пьесе “Вишневый сад” А.П. Чехов свел в одной проблемной ситуации позиции разных сословий. Отнимаемый “по суду” Вишневый сад – это отнимаемый “по суду истории” дворянский мир. И для самого Чехова, и для его героев Вишневый сад наполнен уходящей духовностью. Сад – это родовой очаг семьи, с ним связаны воспоминания героини о детстве, об умершем ребенке, о матери, о прошедшей жизни.

В кризисной ситуации дворяне, прежние хозяева сада, проявляют типичную для аристократов позицию психологического бегства от реальности. Гаев, подобно Будде или Декарту, уходит в “нирвану”, погружается в свое “я” и, по сути, перестает реагировать на остроту проблемы. Его сестра Раневская более открыто переживает боль потери имения, но от решения вопросов беспомощно убегает в свой идеальный мир, в мир любовных писем и мечтаний о Париже.

Студент Петр Трофимов – это переходная субъектная позиция. Он тоже не способен действовать в этом мире прагматически и тоже стремится отринуть от себя реальность. Но Трофимов не аристократ, и у него нет прошлого, как идеального мира, куда бы он ушел в своих воспоминаниях. Он проецирует идеальный мир в будущее: “Вперед! Мы идем неудержимо к яркой звезде, которая горит там вдали! Вперед!”. Дуализм веры в спасение в ином мире сменяется здесь дуализмом стремления к “светлому будущему”, что предполагает веру в грядущее счастье.

Позиция Трофимова – это вариация мечтаний дворянина Ф. Бэкона о прогрессе человечества. Если вера в платоновский небесный мир мотивировала терпение, то миф о светлом будущем мотивировал и терпение, и активное конструирование реальности. Будущее создается как бы самим человеком. Миф о будущем организовывал мотивацию более высокой активности, чем пространственный дуализм Платона.

Но такая активность – это еще не индивидуальная субъектность “вайшья”. Светлое будущее может выступать и общей целью, может объединять людей в их причастности к обществу, как единому детерминирующему субъекту. Миф о будущем обеспечивал функциональную энергию идеологического типа. В России идея “светлого будущего” соответствовала коллективной субъектности и интеллигентов, и рабочих, выпадавших из родовой организации жизни. Миф о будущем привлекал индивидов, ущемленных лично, но привлекал именно причастностью к детерминирующему социальному субъекту.

На функциональной энергии образа “светлого будущего” организовался субъект-потребитель и координатор активности масс. Образ “светлого будущего” притягивал массы, как когда-то мотивировали людей биосферно-родовые функции, а затем – образ небесного мира. Функциональная сила детерминирующих систем передавалась субъектам-потребителям, принимавшим на себя роль медиумов, посредников между социальными массами и детерминирующими силами. В родовой системе векторы активности направлялись женщинами и жрецами, в религиозной системе – церковью, а в направленности на будущее – политическими партиями. Заняв место медиума, проводника к будущему, партия коммунистов стала потребителем, оценщиком и координатором деятельности, сконцентрировала на себе энергию общества.

Разрыв между красотой мечтаний о будущем и реальным ходом воплощения этих мечтаний в войнах и революциях приносил массу разочарований. Трофимов не случайно – “вечный студент”. Его мечты далеки от реальности жизни. Герой живет идеалами, отрицая окружающее, и не хочет “опошлять” красоту этих идеалов реальным действием.

Реальный “вайшья” в пьесе Чехова – Ермолай Лопахин. Он любит сад и его жителей, мечтает стать им равным. Изначально он унижен своим происхождением, и эта униженность, как градиент социального неравенства, дает ему мотив самоутверждения. Лопахин активен и предприимчив, и в итоге сад достается ему: “Я купил имение, где дед и отец были рабами, где их не пускали даже на кухню… Приходите все смотреть, как Ермолай Лопахин хватит топором по Вишневому саду, как упадут на землю деревья!”. По типичной логике атомизма, Лопахин дробит сад на отдельные участки, каждый из которых посилен для обработки. Расчленение – типичный способ “вайшья” покорять субъектность природы.

Топор – это орудие покорения сада, орудие ремесленника, плотника, подчиняющего природу своему замыслу. Топор – это теоретическое орудие атомистов, разрушающих мир. Лишь подавив жизненность окружающих объектов можно уверенно ощутить себя их господином. “Мне надо было узнать тогда, и поскорее узнать, вошь ли я, как все, или человек… Тварь ли я дрожащая или право имею…” объясняет свои мотивы Родион Раскольников в романе Ф.М. Достоевского “Преступление и наказание”. Орудием его самоутверждения тоже оказывается топор. А способом утверждения своей личной силы – расчленение, убийство. Мотив “вайшья” реализуется путем разрушения объектов, лишения окружающих их субъектности. Обездушивание природы – путь “вайшья”, покоряющего мир.

Переход от военно-государственной жесткости общества к его промышленно-торговой организации изменил психологию женщин, энергия которых при переходе от родового к государственному типу общества подавлялась. В прежней военной структуре женщина играла, скорее, роль украшения или прислуги. Ее функции центра родовой семьи были разрушены, амбиции женщины на власть реализовывались лишь через интриги и соблазнение власть имущих. Но градиенты социального неравенства дали и женщинам энергию самоутверждения.

В эпоху “вайшья” женщины пытаются усилить свою значимость. Мифы самоутверждения и борьбы против социального неравенства возбуждают и в них стремление преодолеть прежние формы подавленности. Женщины начинают борьбу за равенство с мужчинами, включаются в политические процессы, стремятся занять место в руководстве социальными структурами. Но это уже не роль субъекта-потребителя, дававшая женщинам центральное место в организации родовых систем.

В новую эпоху центр социальной организации переместился от родовых процессов к процессам экономическим и политическим. Для реализации субъектных амбиций женщины стали принимать на себя функции и формы поведения, уподобляющие их мужчинам. Это создало противоречие между прежними, традиционными, именно женскими формами поведения и новыми, воспринимаемыми от мужчин стереотипами поведения и переживания. Эпоха “вайшья” развернула миф об освобождении женщин от их семейной роли, миф о необходимости их включения в производство, науку и общественную жизнь. Женщины-ученые, женщины-комиссары, депутаты, металлурги, летчицы и пулеметчицы стали героинями мифологии “вайшья”. За успехи в бизнесе и политике женщины стали платить изменением не только своей семейной роли, но и психологии, а порой и физиологии.

Семья в Новое время разрушается еще больше, чем в прежней государственной системе. В эпоху власти аристократов общество еще нуждалось в идеологическом и духовном воспитании личности. Такое воспитание давала семья. Поэтому при военном феодализме семейно-родовые структуры, хотя и контролировались государством, но еще сохраняли свою значимость. А в эпоху “вайшья” снижается зависимость общества от готовности личности служить идеалам государства и, следовательно, от качества воспитания личности в семье. Наоборот, люди, не получившие в детстве должного семейного тепла или ущемленные распадом отношений в родительской семье, с большей энергией включались в борьбу против “мира насилия”. “Гавроши”, “павлики морозовы” и “дети подземелья” стали символами и барабанщиками революций.

Энергия самоутверждения “вайшья” и стремление разрушить окружающий мир опирались на боль детской ущемленности, на желание отринуть прошлое, разорвать с ним. Но борьба с миром была не посильна одиночкам. “Плохо человеку, когда он один. Горе одному, один не воин – каждый дюжий ему господин, и даже слабые, если двое. А если в партию сгрудились малые – сдайся, враг, замри и ляг!”. В эпоху “вайшья” формируются политические партии, союзы борцов, товарищества купцов, корпорации промышленников и другие объединения. Даже военные аристократы, теряя веру в идеалы государства, включаются в тайные и явные союзы: масонов, розенкрейцеров, мушкетеров, декабристов и пр. В официальных и товарищеских объединениях они, подобно “вайшья”, стараются изменить мир и ведут борьбу с властью.

В культуре народов, переживших эпоху “вайшья”, отложился особый этап формирования личности, характеризующийся даже в самых благополучных семьях противостоянием ребенка его родителям. В подростковом возрасте личность должна вырваться из под родительской опеки и начать самоутверждаться в социальном мире, включаясь в группы друзей, противостоящие окружающему обществу.

Основой социальной организации в эпоху “вайшья” становятся не религиозные и не государственные структуры, а экономические связи. “Вайшья” утверждают себя в мире чуждой им идеологии, и их социальная ущемленность мотивирует замену духовных ценностей ценностями материального владения. Мир “вайшья” – это мир материальных интересов, мир предметов и орудий производства. Орудия становятся объектом поклонения в новой мифологии.

Л.С. Выготский, вслед за Спинозой, Гегелем и Марксом, подчеркивал роль орудий в организации деятельности и личности. В эпоху “кшатриев” Платон выделял в душе высшие и низшие уровни и видел основание произвольности и сознательности личности в причастности верхнего уровня души к идеальному миру. Низший уровень души отличался стихийностью чувств и слабостью воли. В эпоху “вайшья” Л.С. Выготский тоже выделил высшие и низшие психические функции. Как и у Платона, высшие уровни психики отличаются от низших их произвольностью и подконтрольностью сознанию. Но у Выготского, основа произвольности и осознанности психических процессов – их орудийность. Орудия усиливают мощь человека в покорении природы. Они повышают и субъектную силу личности, овладевающей стихийными энергиями психики.

Культ духовных орудий и идеологических символов формировался в военно-религиозную эпоху. Мечи и щиты стали геральдической основой гербов аристократов. Крест, бывший в древности орудием казни, стал для христиан объектом поклонения и символом самопожертвования, принятия добровольного страдания “за грехи людей”. Как символ самоуничижения, крест стал и средством развития воли субъекта.

Переход от самопожертвования к самоутверждению изменил и функцию, и характер орудий. Особую значимость в социальной жизни “вайшья” приобрели деньги, как средство измерения количества труда, качества товара, как средство организации обменных процессов. Разрастание роли денег, как орудий в структурировании товарообмена стало одним из главных моментов формирования рынка труда и капитала.

В Новое время главным средством покорения природы стали механизмы. Природа безгранична, и ее покорение потребовало от людей безмерного расширения покоряющей ее силы. Это привело к беспрецедентному разрастанию роли орудий. В эпоху “вайшья” орудия из простого средства покорения природы превратились в базис организации общества.

Связывая людей с детерминирующей биосферой, механизмы более мощно, чем организмы, используют энергию ее движущего химического градиента, сжигая нефть, газ и уголь, не окисляемые организмами. Планета направляет активность всех жизненных процессов своими геохимическими напряжениями. Главное химическое напряжение биосферы – градиент между кислородом и органическими накоплениями, возникающими в ходе фотосинтеза. Напряжение “органика-кислород” обеспечивает энергию жизни, разряжаясь через дыхание и окисление веществ. Градиенты биосферы определяют энергетические точки, которые, как функциональные воронки, тянут к себе потоки жизненной активности. В XIX-XX веках машины вступили в более мощную связь с планетой, чем живые организмы, и превратились из помощников людей в управляющую ими силу. Механизмы стали играть ключевую роль субъектов-потребителей, посредников между активностью людей и энергетическими напряжениями биосферы.

С разрастанием технических систем, активность людей сконцентрировалась вокруг узлов биосферы, дающих энергию не организмам, а машинам. Главными социальными структурами стали корпорации, деятельность которых связана с созданием и обслуживанием техники, с очагами нефти и других источников энергии. Машины стали главными гетеротрофами, снимающими напряжение химических градиентов биосферы, заменив прежних субъектов потребителей в функции центров, концентрирующих энергию общества. Люди стали обслуживать эти огромные организмы, но не биологические, а технологические.

Логика функционирования машин кажется людям понятной, и через нее им “удобно объяснять” логику природы. И свое собственное формирование, и свою организованность люди стали объяснять не субъектной логикой природы, а “механизмами” развития. В научных концепциях исчезли проблемы субъектности, и в понимании функционирования машин, и в природе. Механику не интересовала ни субъектность жизни, ни логика ее происхождения. Исследователям были видны лишь детали и их связи. Именно в элементах и связях наука стремилась увидеть основу мира. Разложив мир на атомы и молекулы, теоретики через соединение атомов и молекул объясняли затем все, включая и процессы жизни.

Механицизм стал принципом мышления XVII-XX веков. Культ орудий приобрел в мифологии “вайшья” безграничные и парадоксальные формы. Родился новый идеальный образ, через сравнение с которым ученые стали понимать и мир, и самого человека. Этим образом стал не Бог, не природа, а машина. Основой научных концепций о природе человека стала рефлекторная теория, технически объясняющая работу живых тел.

В древности человек выражал свою связь с природой через миф о превращении людей в животных, представляя себя подобием птиц и зверей. В мифах технической эпохи выражается родство людей с механизмами. Киборги и биороботы – образы новой родовой общности людей. Машины стали семьей человека. На смену христианской истории о Спасителе в ХХ веке пришло “Евангелие от Терминатора”, где в образе Спасителя мира, добровольно принимающего смерть ради человечества, предстает не посланец Бога, а робот, “новый Христос”, созданный самим человеком.

Что же произошло с личностью в эпоху “вайшья”? Интериоризация субъектности усилила мотивы произвольности индивидов. Стремясь выстраивать деятельность по индивидуальным траекториям, “вайшья” выдвинули в качестве главных ценностей “личность”, “творчество” и “свободу”. Казалось, что мир вступает в эпоху максимального развития субъектности людей.

Но мотивы самоутверждения, наполнявшие энергией борьбы предпринимателей и авантюристов, могли реализоваться лишь в периоды дестабилизации и реформирования общества. После амбициозного штурма природы, революций и мечтаний людей о господстве над миром человечество переходит к новому типу жизнедеятельности. Роль субъектов – организаторов деятельности принимают на себя не индивиды, а техногенные корпорации, функции которых жестко определяются рынком.

4. “Шудру”. Технологии аутизма.

Мотивы жизни определяются градиентами, выражающими структуру социального поля. Эти градиенты детерминируют личность, определяют ее деятельность и ее функции. Человек интериоризирует детерминирующие его напряжения как свои мотивы и потребности, стремится снять эти напряжения своей активностью, переживает детерминирующие его векторы как смыслы личной борьбы.

При родовой организации деятельности логика мотивов определялась положением родов в биосфере. Связь родовых систем с биосферой создавала концентрацию активности людей вокруг родовых очагов, вокруг женщин, рождавших людей и выступавших посредниками между обществом и энергиями биосферы. Затем, при переполнении биосферных ниш начались войны, и градиенты организации родовых систем разрушились. Это привело к кризису мотивации и потребовало новых градиентов, формирующих векторы активности людей. Новые градиенты были созданы разделением “земного” и “небесного” миров, противостоянием Бога и дьявола, символов добра и зла. Эти градиенты обеспечивали устремленность людей, терявших привязанность к родовым очагам жизни.

В XV–XIX вв. по странам Европы развернулся кризис религиозной идеологии. Устремление к небесному миру потеряло свою энергетичность. Но для социальных низов мотивацию обеспечили градиенты социального неравенства. Контраст между жизнью низов и аристократов, хотя и унижал третье сословие, но именно этим создавал ему мотивацию самоутверждения. Миллионы униженных в Англии, Франции, России, Германии получали в иерархичности общества мотивирующие их градиенты психического напряжения. Стремление “разрушить мир насилья” обеспечивало смыслы жизни и бывшим крестьянам, отрывавшимся от родовых систем, и выходцам из теряющих свои функции сословий дворян и священников.

Униженность и ущемленность дала миллионам людей мотив к покорению мира. Но революции разрушали целостность социальных структур и единство их идеологий. В противостоянии субъектных амбиций возникло множество партий и течений. Пространство мифов раскололось и локализовалось в разноголосице идей, теорий и ценностей.

Массовый рост субъектных амбиций столкнулся с ограниченностью социального и биосферного пространства. Революции в Англии, Франции, Германии и России вначале пробуждали в тысячах униженных веру в возможность передела мира, затем сталкивали группировки в непримиримой войне интересов и вели их к взаимному уничтожению. Ни общество, ни биосфера не могли вместить в себя энергию субъектов, разбуженных мифологией покорения мира. Эта энергия вылилась в жестокую борьбу за захват рынков, в войну группировок и привела к гибели мифа о свободе личности. В войнах и репрессиях погибли миллионы людей, пытавшихся реализовать свои субъектные амбиции. В кровавом переделе погибали, прежде всего, те, кто стремился подняться вверх, достичь высших уровней социальной иерархии.

Реализовав в революциях XVII–XX веков мечту о разрушении “мира насилья”, “вайшья” разрушили и систему социальных градиентов и напряжений, обеспечивавших мотивацию их субъектных амбиций и стремлений.

При разрушении этнических и государственных структур, духовно-материальные потоки человечества вливаются в логику рынка и организуются в новые жесткие структуры, мало зависящие от субъектной воли индивидов. На узлах распределения потоков энергии (физической и духовной) структурируются корпоративные системы, контролирующие эти потоки на разных направлениях.

Новые социальные системы – это уже не целостные и ясные иерархии прежних веков, а множество локальных профессиональных и криминальных групп, включенных в мелко структурированную рыночно-техногенную систему. В XIX–XX вв. сформировались экономические, конкурирующие рыночные структуры, организованность и плотность которых становится препятствием для реализации амбиций личности в преобразовании мира и для свободного продвижения индивидов по уровням социальной иерархии.

Рынок реализует функцию разрушения государственных, этнических и родовых структур, мотивировавшую прежде амбиции “вайшья”. Потоки финансовых взаимодействий автоматизируют и обезличивают работу сотен тысяч топоров раскольниковых, лопахиных и всех героев революций, мечтавших “разрушить мир”. Лозунги “свободы личности” помогают разрывать традиционные связи, укреплявшие прежние формы социальной организации. Разрушение социальных систем идет уже не по замыслам теоретиков революций, а по логике самодвижения финансов и механизмов.

Рынок разрушает конкурентные себе социальные структуры, начиная с более поздних, надстроенных над предшествующими. Так, в первую очередь рыночные процессы размывают глобальные государственные структуры. В переходные периоды это освобождает энергию более ранних социальных структур, прежде подавлявшихся государством. Дестабилизация государственных систем освобождает энергию этнических систем. Этносы выдвигают претензии относительно своей прежней подавленности. При разрушении государственной идеологии актуализируется мотивация национального объединения. И в западной Европе XVI–XVII вв., и в России XX–XXI вв. начало рыночных реформ совпадает с оживлением волн национального противостояния. Но постепенно рынок размывает и этнические системы, включая их в финансово-технические процессы.

Движение “свободного рынка” определяется уже не государственными и идеологическими структурами и не логикой родов. Рынок имеет свою автономную логику, определяемую не замыслами и планами индивидов, а законами взаимодействия техногенных систем и обеспечивающих их энергий биосферы. Он движется по логике техногенных систем, по векторам потребления и распределения орудий.

В определенных узлах планеты возникают геохимические напряжения и градиенты, притягивающие потоки живого вещества. Человечество же детерминирует движение рынка, создавая узлы потребления, притягивающие к себе потоки средств, орудий и человеческих способностей, создавая в разных местах градиенты био-технического напряжения, втягивающие в себя предметы и энергию людей, как товар. Эта субъектность человечества, уже не личностная и не психологическая, а такая же бессознательная, какой является и субъектность биосферы.

Социальный мир движется по векторам развертывания нелокальных структур био-социальных напряжений планеты. Когда одни напряжения снимаются, то это дает основание выявляться новым, прежде скрытым напряжениям. Человечество превращается в “жидкую массу”, текущую в направлении функциональных градиентов, формирующихся в общем био-социальном теле планеты.

Дифференциация и сужение функций элементов происходят при формировании любых многоуровневых систем. Так, при возникновении многоклеточных организмов происходило сужение и деградация функций живых клеток, когда-то функционировавших в виде одноклеточных организмов. В большом организме клетки становятся узко специализированными: лишь двигательными, окислительными, нервными и т.п. Что-то подобное происходит и с человеком в современном социальном организме.

Деятельность распределяется по участкам глобальной системы профессий. Пространство жизни дифференцируется на узкие сферы, где между людьми возникает высокая конкуренция по способности выполнять определенные операции. Социальная значимость человека зависит уже не от благородства, смелости или тонкости его мироощущения, а от уровня владения технологией в определенном узле социо-технической системы.

Жесткая организованность – это свойство не только производственных или торговых систем, но и политических партий, научных групп, организаций в сфере искусства, шоу-бизнеса и пр. Политик, даже президентского уровня, не обладает свободой решений и зависит от силы направляющих его групп. Жестко организованные бизнес структуры контролируют сферы искусств, закрепляя за художниками и артистами статусы “звезд” и “гениев”. Ученые получают возможность утверждать свои идеи лишь в зависимости от занимаемого ими статуса среди “специалистов”, принимающих или отвергающих их концепции. Пространство мировоззрения и эмоционального мироощущения контролируется профессиональными журналистскими и религиозными организациями, выступающими от имени народа или самого Господа Бога.

В рыночном обществе исчезает потребность не только в построении единых для всех религиозных и философских концепций, но и в научных теоретических школах. Вместо теорий технический мир нуждается в технологиях. Качество духовного продукта оценивается по его финансовой эффективности, по прибыли, приносимой той или иной технологией.

В условиях роста населения и организованности корпораций большинство людей теряют пространство реализации субъектных способностей. Отстраненность большинства от организации жизни, включенность людей в деятельность в роли лишь исполнителей отдельных звеньев ставит их в позицию не “вайшья”, не “кшатриев” и не “брахманов”. Роль личности в организации современного общества – это роль “шудру”.

Психологическое состояние шудру – отчужденность. В XXI веке социум предстает перед людьми в образе столь же чуждой им реальности, как когда-то общество арьев предстало перед шудру. Сужение социальных функций пришло в противоречие с ростом субъектности людей. Наш современник, локализованный в узких сферах деятельности и “сливающий” свои невостребованные способности в разгадывание кроссвордов, чтение книг о чьих-то подвигах, в остросюжетные боевики и компьютерные игры, уже мало напоминает энергичного “вайшья”, покоряющего природу и штурмующего высшее общество. Развитие субъектности людей компенсируется ростом их аутичности, уходом в воображаемые виртуальные миры. Психическая активность индивидов все более удаляется от реальности.

Шудру, пожалуй, самый загадочный тип личности в кастовом обществе Индии. Шудру – это человек, выполнявший обязанности слуги и лишенный возможности что-либо решать в регулировании жизни. Субъектность шудру кажется минимальной. Если три верхних касты были допущены к знанию священных текстов, то шудру были отстранены от этого знания. Шудру не считались “дважды рожденными”, какими считались брахманы, кшатрии и вайшья.

Шудру не были представителями арьев, а принадлежали к покоренным народам. А это значит, что шудру имели свои мифы и свой психологический мир, скрытый от его приятия ариями. Не бездушие и отсутствие субъектности, а психологическая закрытость и умение жить в мире одной культуры, имея корни другой культуры, характеризуют субъектную позицию шудру. Отстраненность от господствовавшей в Индии культуры брахманов и кшатриев была, скорее всего, основанием развития рефлексивности шудру.

Четыре периода развития субъектности показывают волновой, колебательный характер нашей истории. В эпоху жрецов человек взаимодействовал с миром, стремился утвердиться в нем в качестве родового субъекта. Он не боялся природы, ощущал с ней родство и растворялся в ней. Мифология жрецов мотивировала к слиянию с миром, давала чувство сопричастности с жизнью лесов, морей и полей. Затем, в эпоху войн и религий маятник субъектности качнулся в сторону отрицания природы, люди стали уходить в мир идеальных образов. Дуализм отразил и страх реальности, и ее замещение красотами духовного мира.

В эпоху “вайшья” усилившие свою субъектность люди снова повернулись к окружающему миру. Они уже не бежали от природы в аскетическом противостоянии ей, но обрушились на нее агрессией своей активности. “Вайшья” обращаются к реальности, но уже не в форме субъект-субъектных отношений эпохи брахманов. Столетия отрицания природы закрепили мироощущение, в котором природа лишена субъектности. Природа унижена до роли материи, измеряемой и покоряемой человеком. В отличие от эпохи жрецов, где люди сливались с природой, теперь личность, “нарастив” свою субъектность, идет не на слияние с миром, а на покорение его. “Вайшья” штурмуют и природу, и общество, выросшее в мощную детерминирующую систему.



Страницы: 1 | 2 | Одной страницей


See also:
Для студента
Похожие записи

Комментарии закрыты.